Итак, эти совместные поиски истины можно вести, очевидно, разными способами. Один из первых – способ Сократа[218]
; он древнейший из тех, что нам достаточно известны, но есть и другие. Этот способ, майевтика, предполагает наличие довольно тесного контекста вопросов и ответов, которым Сократ пользуется, чтобы изобличать очевидное, чтобы заронить сомнение в уме собеседника, пригласить его идти дальше и глубже и не столько привести его к истине, сколько вести его к истине, которая в конце концов часто остается скрытой[219]. Ведь Сократ никоим образом не является обладателем истины: в противном случае платоновский диалог никогда не появился бы на свет – в то время как он предполагает неравенство (в плане возраста и опыта) своих персонажей, в чем упрекал его Сигоний[220]. Он располагает лишь методом, основанным на его eiröneia. У этого метода есть свои недостатки, как явствует из эпилога «Теэтета» (210Ь-с), и поэтому он может быть отставлен в сторону. Этим Платон и занимается в своих более поздних диалогах, начиная с «Софиста» и «Политика», где последовательное рассуждение сменяется рядом вопросов и ответов, до «Тимея» и «Филеба», в которых просматривается трактат, и до «Законов», где Сократ уже не появляется. Удаляясь от жизни, философия одновременно удаляется и от диалога, который превращается в рассуждение или в чистый рассказ и от которого остается только форма, сохраняемая Платоном, несомненно, из уважения к сократической традиции[221].По свидетельству Цицерона (De oratore
, III 80), Аристотель знаменует переход к новому методу, распространившемуся в философском преподавании Академии: disputatio in utramque partem (обсуждение с разных сторон). Другими словами, простившись с изложением или рассуждением от лица одного человека (logos), в значительной части характеризовавшим последние произведения Платона, он возвращается к диалогу, противопоставляя одно рассуждение другому. Это новшество, вне всякого сомнения, отвечало философскому требованию «технического» порядка: хорошее обоснование требует противопоставления, стало почти невозможным учитывать мнение каждого собеседника; как пишет М. Рюш, чрезмерная масса знаний «не умещалась больше в сократическую форму беседы»[222]. Тем не менее оно способствовало возрождению диалога, впрочем, у Аристотеля диалогическая форма остается ограниченной рамками школы как средство философского преподавания и «логической гимнастики», а также упражнение в красноречии,[223].С другой стороны, следует вспомнить о его понимании диалектики как логики вероятного, логики, противопоставляемой дедуктивной ценности доказательного силлогизма, которому философия должна отдавать перед ней предпочтение.
Мишель Рюш показал, что disputatio in utramquepartem
было почти «естественной привычкой духа» Цицерона, который познакомился с ним в ходе без конца возобновляемых споров с Аттиком и глубоко проникся эллинской мыслью, приспосабливая ее к всевозможным жизненным ситуациям. В своих диалогах латинский автор обращается к методу Аристотеля, но вдыхает в него жизнь, ибо он подражает действительности и жизни, и старается воспроизводить их, как было отчасти показано, движимый заботой о правдоподобии и реализме. Вот почему, особенно в De oratore и De Republica, он не довольствуется противопоставлением oratio perpetua (или последовательного рассуждения) другим формам, но устанавливает, возможно, уподобляясь Гераклиту, чередование беседы и рассуждения, и одновременно поручает каждому собеседнику заботу об изложении той части предмета, в которой тот является общепризнанным авторитетом. Этот последний факт очевидно предполагает значительное сглаживание противопоставлений, как и полное исчезновение сократической иронии, столь же пагубной с точки зрения убедительности, как и неправдоподобие в дискуссии, отмеченной благопристойностью обстановки, взаимной доброжелательностью и достоинством собеседников. Но это не означает отсутствия известного несогласия и тем более сомнений, наличие которых важно для диалога и которые Цицерон изобретает иногда с помощью довольно тонких или извилистых, но всегда остроумных построений[224].