Я продала буфет, диван и телевизор из гостиной — мы туда почти не заходили, — письменный стол Саймона, две книжные полки, три шкафа, посудомоечную машину, тумбу, туалетный столик и сервант, лампы и посуду, подаренные нам на свадьбу. И даже — как ни мучила меня совесть — детские велосипеды. Когда грузчики уехали, в доме практически не осталось мебели.
Я сидела с разбитым сердцем, глядя на голые полы и стены. Потягивая вино и поглаживая пустой палец, чувствовала себя безнадежной неудачницей — плохой женой и отвратительной матерью.
Видимо, избавиться от жалости к себе будет труднее, чем я думала.
Дети одаривали меня бескорыстной любовью, которая с каждым днем становилась сильнее. Любовь, которую дарил мне Саймон, была совсем другой. С ним я чувствовала себя желанной, уважаемой и нужной. Мне ужасно этого не хватало. Наверное, оттого потеря ощущалась особенно остро.
Впрочем, я все отчетливее понимала, что не так уж нуждаюсь в чужой поддержке. Я могла сама направить свою жизнь в нужное русло — во многом, как ни странно, благодаря местному супермаркету.
Разглядывая объявление на стекле, я сознавала, что кассир — не самая респектабельная работа в мире. Однако нищим выбирать не приходится, поэтому я запихнула свой снобизм куда подальше и заполнила анкету.
В самое первое утро я посмотрела на себя в зеркало подсобки и не узнала женщину в стекле. Оттуда на меня глядела тридцатитрехлетняя нервная тетка в мешковатой кримпленовой униформе коричневого цвета с бейджиком «стажер» на груди.
Я уже привыкла, что зеркала меня не радуют. Каждую неделю я разглядывала себя в ванной, открывая все новые и новые неприятные истины. Сантиметр за сантиметром подтягивала обвислую кожу на потерявшей формы фигуре, осматривала лицо и тело в поисках очередного свидетельства драмы. Вздыхала, разглядев в шевелюре серебристые волоски. Пыталась разгладить морщины вокруг глаз — линии смеха. Они с каждым днем становились все глубже, хотя смеяться давно было не над чем.
Я потеряла не только Саймона, но и молодость. Еще не превратилась в старуху, но оставалось не так уж долго.
Остальные кассирши выглядели лет на десять моложе меня, хотя на самом деле мы были практически ровесницами. Когда у тебя пропадает муж и приходится взвалить на себя заботы о семье, стареется как-то быстрее.
За работой мне не оставалось времени на грустные мысли. Коллеги из тех, что постарше, обсуждали воспитание детей и сочувственно мне улыбались; студентки, подрабатывавшие после занятий, рассказывали о своих гулянках и жаловались на экзамены. Втайне я им завидовала, пытаясь вспомнить, каково это — не иметь на душе шрамов и особых забот.
Иногда я слышала жалобы на ленивых и наглых мужей и с трудом давила в себе крик: «Он у вас хотя бы есть!» Вместо этого приходилось вымучивать улыбку и кивать в унисон с остальными членами нашего маленького кружка.
Разговоры о пропаже моего мужа до сих пор не утихли, словно в нашем городке был Бермудский треугольник. Чаще всего с вопросами лезли пожилые покупательницы, обожавшие навязывать всем свое мнение. «Думаешь, он мертв?» «У него что, была девка на стороне?» «Нелегко, наверное, найти мужчину, готового взять женщину с троими детьми, да?»
Я наращивала толстую кожу и училась пропускать бестактные замечания мимо ушей.
Больше всего, как ни удивительно, я сдружилась со своей начальницей, Селеной. Она была грамотной образованной женщиной, не стеснялась осветлять волосы и казалась в нашей провинции совершенно чуждой. В двадцать лет родила ребенка без мужа — тот сбежал, едва услышав о матримониальных планах, — но это не помешало ей выстроить карьеру.
Селена бросила Кембриджский университет и принялась пахать как проклятая, чтобы прокормить сына. Я хорошо ее понимала, поэтому старалась держаться к ней поближе. И Селена, не знаю почему — то ли выделив меня в качестве любимицы, то ли и впрямь разглядев во мне потенциал, — поговорила с управляющим, и тот вскоре повысил меня до менеджера по закупкам и персоналу.
Платили теперь больше, но и работы прибавилось, и пришлось перестроить свой график. Спасибо Поле — та договорилась с Байшали, что они по очереди будут сидеть с Эмили и забирать мальчиков из школы.
— Сделаем все, что от нас зависит, чтобы ты поскорее встала на ноги, — сказала Пола. — Так ведь, Байшали?
Байшали кивнула. Когда Пола включала режим «организатора», спорить с ней не решался никто — особенно Байшали.
Вернувшись с работы, я занималась детьми: купала их и укладывала спать. Потом, когда в доме становилось тихо, откупоривала очередную бутылку вина и бралась за подработку.
Когда лето окончательно уступило место осени, Саймона немного потеснило из моих мыслей.
Я предложила соседям, вечно занятым на работе, что буду помогать им со стиркой и глажкой. Брала у них корзины с грязным бельем и каждую ночь пару часов проводила в окружении чужих рубашек и штанов, развешанных по всей кухне.