Читаем Колодец и маятник полностью

Я до тех пор углублялся в это, пока у меня в зубах начался зуд.

Down-steadily down it crept.

Ниже, - еще ниже - он все скользил ниже.

I took a frenzied pleasure in contrasting its downward with its lateral velocity.

Я сравнивал быстроту его раскачивания с быстротой нисхождения, и это доставляло мне едкое удовольствие.

To the right-to the left-far and wide-with the shriek of a damned spirit; to my heart with the stealthy pace of the tiger!

Направо - налево, и потом он высоко взмахивался, и опять возвращался со скрипом и визгом, и подкрадывался к самому моему сердцу увертливо и тайком, как тигр!

I alternately laughed and howled as the one or the other idea grew predominant.

Я попеременно смеялся и стонал по мере того, как мне приходили эти различные мысли.

Down-certainly, relentlessly down!

Ниже! - неизменно, безжалостно ниже!

It vibrated within three inches of my bosom!

Он звучал на расстоянии трех дюймов от моей груди.

I struggled violently, furiously, to free my left arm.

Я усиливался с бешенством освободить мою левую руку: она была не связана только от локтя до кисти.

This was free only from the elbow to the hand.

Я мог доставать ею до блюда, стоявшего возле меня, и подносить ко рту пищу - больше ничего.

I could reach the latter, from the platter beside me, to my mouth, with great effort, but no farther. Could I have broken the fastenings above the elbow, I would have seized and attempted to arrest the pendulum.

Если б я мог разорвать тесьму, связывающую локоть, я бы схватил маятник и попробовал остановить его.

I might as well have attempted to arrest an avalanche!

Это было почти то же, что остановить катящуюся лавину!

Down-still unceasingly-still inevitably down!

Все ниже!... непрестанно, неизбежно все ниже!

I gasped and struggled at each vibration. I shrunk convulsively at its every sweep.

Я удерживал дыхание, и метался при каждой вибрации; судорожно съеживался при каждом взмахе.


My eyes followed its outward or upward whirls with the eagerness of the most unmeaning despair; they closed themselves spasmodically at the descent, although death would have been a relief, oh! how unspeakable!

Глаза мои следили за его восходящим и нисходящим полетом с безумным отчаянием, и спазматически закрывались в ту минуту, как он опускался. Какой отрадой была бы смерть - о, какой невыразимой отрадой!

Still I quivered in every nerve to think how slight a sinking of the machinery would precipitate that keen, glistening axe upon my bosom. It was hope that prompted the nerve to quiver-the frame to shrink. It was hope-the hope that triumphs on the rack-that whispers to the death-condemned even in the dungeons of the Inquisition.

И, однако, я дрожал всеми членами при мысли, что машине достаточно спуститься на линию, чтоб коснуться моей груди этой острой, блестящей секирой... Я дрожал от надежды: это она заставляла так трепетать все мои нервы и все существо мое - та надежда, которая прорывается даже на эшафот и нашептывает на ухо приговоренным к смерти, даже в тюрьмах инквизиции!

I saw that some ten or twelve vibrations would bring the steel in actual contact with my robe, and with this observation there suddenly came over my spirit all the keen, collected calmness of despair.

Я увидел, что десять или двенадцать взмахов приведут сталь в соприкосновение с моей одеждой, и, вместе с этим убеждением, в моем уме водворилось сосредоточенное спокойствие отчаяния.

For the first time during many hours-or perhaps days-I thought.

В первый раз после стольких часов и, может быть, дней, я стал думать.

It now occurred to me that the bandage, or surcingle, which enveloped me, was unique. I was tied by no separate cord.

Мне пришло на мысль, что бандажи или ремни, которые меня стягивали, были из одного куска, обвивавшего все мое тело.

The first stroke of the razorlike crescent athwart any portion of the band, would so detach it that it might be unwound from my person by means of my left hand.

Первый надрез полумесяца, в какую бы часть ремня он ни попал, должен был ослабить его настолько, чтоб позволить моей левой руке распутать его.

But how fearful, in that case, the proximity of the steel!

Но как ужасна становилась в этом случае близость стали!

The result of the slightest struggle how deadly!

Самое легкое движение могло быть смертельно!

Was it likely, moreover, that the minions of the torturer had not foreseen and provided for this possibility!

Да и притом - вероятно ли, чтоб палачи не предвидели и не приняли мер против этой возможности?

Was it probable that the bandage crossed my bosom in the track of the pendulum?

Точно ли бандаж прикрывает мою грудь в том месте, на которое должен опуститься маятник?

Dreading to find my faint, and, as it seemed, in last hope frustrated, I so far elevated my head as to obtain a distinct view of my breast.

Трепеща лишиться последней надежды, я приподнял голову, чтоб взглянуть на свою грудь.

The surcingle enveloped my limbs and body close in all directions-save in the path of the destroying crescent.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Собрание сочинений в пяти томах (шести книгах) Т. 5. (кн. 1) Переводы зарубежной прозы
Собрание сочинений в пяти томах (шести книгах) Т. 5. (кн. 1) Переводы зарубежной прозы

Том 5 (кн. 1) продолжает знакомить читателя с прозаическими переводами Сергея Николаевича Толстого (1908–1977), прозаика, поэта, драматурга, литературоведа, философа, из которых самым объемным и с художественной точки зрения самым значительным является «Капут» Курцио Малапарте о Второй Мировой войне (целиком публикуется впервые), произведение единственное в своем роде, осмысленное автором в ключе общехристианских ценностей. Это воспоминания писателя, который в качестве итальянского военного корреспондента объехал всю Европу: он оказывался и на Восточном, и на Финском фронтах, его принимали в королевских домах Швеции и Италии, он беседовал с генералитетом рейха в оккупированной Польше, видел еврейские гетто, погромы в Молдавии; он рассказывает о чудотворной иконе Черной Девы в Ченстохове, о доме с привидением в Финляндии и о многих неизвестных читателю исторических фактах. Автор вскрывает сущность фашизма. Несмотря на трагическую, жестокую реальность описываемых событий, перевод нередко воспринимается как стихи в прозе — настолько он изыскан и эстетичен.Эту эстетику дополняют два фрагментарных перевода: из Марселя Пруста «Пленница» и Эдмона де Гонкура «Хокусай» (о выдающемся японском художнике), а третий — первые главы «Цитадели» Антуана де Сент-Экзюпери — идеологически завершает весь связанный цикл переводов зарубежной прозы большого писателя XX века.Том заканчивается составленным С. Н. Толстым уникальным «Словарем неологизмов» — от Тредиаковского до современных ему поэтов, работа над которым велась на протяжении последних лет его жизни, до середины 70-х гг.

Антуан де Сент-Экзюпери , Курцио Малапарте , Марсель Пруст , Сергей Николаевич Толстой , Эдмон Гонкур

Языкознание, иностранные языки / Проза / Классическая проза / Военная документалистика / Словари и Энциклопедии
Поэзия как волшебство
Поэзия как волшебство

Трактат К. Д. Бальмонта «Поэзия как волшебство» (1915) – первая в русской литературе авторская поэтика: попытка описать поэтическое слово как конструирующее реальность, переопределив эстетику как науку о всеобщей чувствительности живого. Некоторые из положений трактата, такие как значение отдельных звуков, магические сюжеты в основе разных поэтических жанров, общечеловеческие истоки лиризма, нашли продолжение в других авторских поэтиках. Работа Бальмонта, отличающаяся торжественным и образным изложением, публикуется с подробнейшим комментарием. В приложении приводится работа К. Д. Бальмонта о музыкальных экспериментах Скрябина, развивающая основную мысль поэта о связи звука, поэзии и устройства мироздания.

Александр Викторович Марков , Константин Дмитриевич Бальмонт

Языкознание, иностранные языки / Учебная и научная литература / Образование и наука