Читаем Красные блокноты Кристины полностью

Яблоко кислое, ты кривишься и сплевываешь в траву. Бросаешь и недоеденное – за невысокий деревянный забор, где гниющих фруктов теперь множество накопилось. Они плохо падают, все больше рвут прохожие, швыряют. Раньше бы подумала, что съедают маленькие дети, уличные мальчишки, которые в рот все тянут, но теперь нет – слишком привыкли ко вкусу сладких жевательных конфет на языке, даже те, что живут здесь, ночуют в необогретых деревянных домах.

Жалко, ты, расстроенный, ходишь вдоль заборчика, тебе хочется прошлого, вот того яблочного забытого вкуса, странно – такие крупные.

А еще кошек целый двор.

Мы и не за яблоками вовсе приходим, не просто так забредаем – все знаем, молчим. Два года не решаемся завести никого, хотя с детства привыкли – у тебя кот, у меня кот, который потом умер, а родители завели другого, который до сих пор. И здесь просто смотрим, опускаемся на корточки, гладим. И если я спрашиваю – когда? – то ты отвечаешь, что, по-твоему, это жестоко, просто жестоко. У нас маленькая квартирка на девятом этаже, но кот туда точно поместится. Или, не знаю – мы могли бы тогда вечерами больше разговаривать, садиться рядом.

Глажу маленькую беременную кошку, она ласковая привычно – трется о руки, не хочет отходить. Живот выпирает заметно, поэтому она не по-кошачьи неловкая, неуклюжая.

Аня, ты говоришь. Поднимаю голову: кто-то смотрит.

У подъезда стоит старуха с фиолетовой головой, всматривается в нас, щурится.

– Здравствуйте, – ты всегда обращаешься первым, вежливо, заговаривая им зубы, словно бы мы не имеем права здесь находиться, – как у вас тут…

Ты хочешь сказать – красиво, но: обветшалый деревянный забор, запах фруктовой гнили, выброшенных книг, заготовленных на зиму консервированных овощей. Только яблоня и красива по-настоящему, но ты уже спиной повернулся.

– Я смотрю, вам мои кошки нравятся, – говорит старуха.

У нее спокойный голос, рада нам.

– Да, они такие…

Ты хочешь сказать.

– Я к вам сейчас еще одну выпущу, подождите.

Скрывается за дверью, не закрывает. Она легонько отходит от дверного проема из-за ветра – несильного, но настойчивого.

Надо уйти, но невежливо – вроде как нас позвали к чему-то, чему-то сделали свидетелями, будто она ушла за чаем.

Из подъезда выбегает огромная белая собака с розовыми глазами, розовой кожей возле пасти, белыми мокрыми зубами – и я первая кричу, мне первой больно, а еще их всегда боялась, именно я, и выходит, что сама виновата.

Что мы вам сделали, хочу крикнуть.

Это что у вас, это кто…

Ты успеваешь сказать.

Бежим, хватаем друг друга за грязные окровавленные руки, уже под аркой ты оступаешься и почти падаешь, и целую секунду решаю, смогла бы я остаться и умереть вместе с тобой; и когда понимаю, что нет, ты выравниваешь корпус, сжимаешь крепче руку и тащишь за собой – на улицу, прочь, прочь.

Долго смываем кровь в туалете травмпункта, стараясь в зеркале не встречаться глазами. Хорошо нам, что никогда никого не будет – ни собак, ни кошек, ни детей.

Нежилое

Потому что была из тех, кому мерещились тигры и звери, кто всматривался в светлеющий потолок, прислушивался к начинающимся трамваям; и знала, что вот подступает утро, уже нестрашное утро, и проваливалась в сон; а потом удивлялись, отчего днем спит, отчего постоянно днем спит. Возили на обследования, выписывали, ставили. Один раз оставили в темной комнате с присосками на голове – приказывали: моргай/не моргай, прямо сиди.

Они искали что-то в моей голове, но не нашли. Потом перестала вздрагивать, проситься в родительскую кровать, а ведь большая уже была, стыдно. И до сих пор помню страшный момент, когда в деревне надо было ночью идти в туалет – в нежилое темное помещение по лестнице, а справа сеновал, в котором вечно кто-то скребся. Надо было успеть пробежать быстро, чтобы не испугаться.

Мне до сих пор кажется, что в том старом доме кто-то жил на чердаке, и хотя я сейчас могу просто сесть на автобус, вернуться и проверить – не проверяю, не делаю. Как будто дом теперь ему принадлежит и принадлежал, а мне ничего не досталось.

Запутанность

Квантовая запутанность – это связь фотонов за пределами любых известных взаимоотношений. Если бы я писала текст для популярной песни, то в ней обязательно было бы: мы с тобой запутались, как фотоны, у меня болит сердце, когда у тебя болит, что-то такое, только еще нужно зарифмовать. Но я не пишу песен, поэтому оставляю просто так – без смысла и без цели. Мы как трепетные птицы. Мы как спутанные фотоны. Я бы очень долго могла так продолжать.

На расстоянии в тысячу километров чувствую тепло твоей руки, сжимавшей на вокзале мою вечно замерзшую.

Пневмоторакс

Перейти на страницу:

Похожие книги

Рыбья кровь
Рыбья кровь

VIII век. Верховья Дона, глухая деревня в непроходимых лесах. Юный Дарник по прозвищу Рыбья Кровь больше всего на свете хочет путешествовать. В те времена такое могли себе позволить только купцы и воины.Покинув родную землянку, Дарник отправляется в большую жизнь. По пути вокруг него собирается целая ватага таких же предприимчивых, мечтающих о воинской славе парней. Закаляясь в схватках с многочисленными противниками, где доблестью, а где хитростью покоряя города и племена, она превращается в небольшое войско, а Дарник – в настоящего воеводу, не знающего поражений и мечтающего о собственном княжестве…

Борис Сенега , Евгений Иванович Таганов , Евгений Рубаев , Евгений Таганов , Франсуаза Саган

Фантастика / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Альтернативная история / Попаданцы / Современная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее