Читаем Красные блокноты Кристины полностью

Больше ничего не сказала. А я все думала потом – узкие или широкие, что не так? И разве виновата, что такие, какие?

Зато сейчас вру сколько угодно, не палят.

Учусь в одиннадцатом классе, да. Раньше врала про десятый, потом решила не борщить.

О, такая маленькая, а давно этим занимаешься?

Недавно, это мой третий стрим всего.

А зачем ты это делаешь? Все же тебе надо учиться? Или как?

Мне нравится знакомиться с новыми людьми из разных стран, практиковаться в языках.

Но он уже успел заметить мой плохой английский – стал допытываться, из какой страны. Польша? Румыния? Ох, да отстань ты. Какая тебе разница вообще? В кадре и нет ничего такого, только я.

Это мой первый раз был, не второй и не третий – об этом тоже врать пришлось, чтобы не смеялся. Хотя девчонки в тематических чатах говорили, что после первого раза могут пойти с тобой в приват просто потому, что это твой первый раз, тебя никто не видел еще. Но тот чувак не пошел. И хрен с ним, сама не больно хотела.

Сегодня другая.

Я сажусь в кресло, не раздвигаю пока колени – пусть не каждый видит хлопчатобумажные трусики, а только те, кого позову. Сегодняшний стрим уже не считаю, он, наверное, пятидесятый. Но я – всегда я, к этому привыкли: прозрачная розовая помада, короткая маечка с мультяшным персонажем (не знаю даже откуда, не смотрю такое давно).

bad_diаna в чате

Всем здравствуйте. Посижу, музыку послушаю. Минут через двадцать, если никого не будет, подниму маечку, тогда прибегут. У меня маленькая грудь, я самая мелкосисечная еще со школы, но теперь ничего не скажут. Теперь всем даже прикольно такое.

Так сижу, и не скучно с собой.

Но вскоре появляется тот самый мужик, что вечно тусуется в общем чате и дрочит, а сам в приват не идет, хоть я и зазываю всякий раз. Но давно поняла – этого не дозовешься, он из этих, из жмотов. Или жена есть, детишки – и он думает, что стыдно от них отнимать.

А перед девчонкой бесплатно дрочить – не стыдно.

Смешные, я не могу.

Но он давно меня смотрит, я бы даже бесплатно позвала, из жалости. Он ничего, прикольный. Только нельзя бесплатно.

А сейчас смотрю – приглашение, от него. Хорошо, пусть так и будет. Не за так хотя бы майку снимать стану.

В привате он присылает запрос на включение камеры – да включай ты, включай. Чего я там не видела.

Экран загорается, а он не очень старый – лет тридцати пяти, только волосы негустые и живот под белой футболкой. Пишет быстро, у меня загорается:

hey!

could you just watch?

do not say anything.

Да ладно, блин. Давай, доставай своего дружка. Посмотрю, чего уж там. Но я вежливо отвечаю, улыбаюсь даже, всматриваюсь в него. Он симпатичный даже немного, этот мужик, с гладкой белой кожей. Еще обычно у них там освещение адское, изжелта-зеленоватое, а тут ничего.

Он потом нагибается, достает что-то – сначала и не страшно, не поняла.

У него в руках игрушечный пистолет – у меня в детстве был такой, папа вместо кукол вечно норовил подарить что-то мальчишеское, веселое, потому и танки железные, и дартс, и пистолеты, стреляющие маленькими пластиковыми пульками. Если в живот попадет – больно станет, но отчего-то (может, именно и для боли той) я несколько раз пробовала стрелять в себя, всякий раз живой выходила. Где этот пистолет валяется сейчас – у родителей?

И вот он стреляет в свой живот под футболкой из игрушечного пистолета, но только маленькая пластмассовая пулька отчего-то делается оглушительно громкой, невозможно страшной, ее звук перегружает его микрофон, он будто лопается и шипит, потом снова начинает работать, когда пулька смолкает. Но только там тишина теперь.

И я сижу на стуле, застеленном розовой пушистой накидкой, и у меня живот болит от пластмассовой пульки, сильно болит, но ничего не будет, даже синяка, никто не пожалеет, не подует; жду, что вот сейчас к нему прибегут дети, но никто не бежит, а мне что делать, в полицию звонить? – но я даже не знаю, из какой он страны, из какого города.

what happened?

Бля бля я не знаю как это будет по-английски как мне это написать

ЧЕРТ!

ЧТО ЭТО С ТОБОЙ? ЧЕРТ!

Печатаю, а руки дрожат, как сволочи.

Он почти соскальзывает с кресла, и вижу что-то темное, красное, страшное на его белой футболке.

Я хочу закончить стрим, но не могу заставить себя приподняться, протянуть руку – словно и меня задело, словно я, как и он, могу теперь только сползать вниз. И я сползаю, и больше не вижу ничего.

Потом несколько дней ходила, все футболку поднимала, на живот свой смотрела, проверяла, затянулась ли рана.

Лоно

Обнаженная стояла под розовым фильтром.

Фотограф нарочно заранее наклеил на лампу пленку цвета фуксии, отчего тело на фотографиях будет прохладным, нежным.

Обнаженная думала, что за ними наблюдают, но не могла найти взглядом камеру. Но она должна быть. Поэтому девушка не убирала рук с лона, хотя фотограф просил дважды.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Рыбья кровь
Рыбья кровь

VIII век. Верховья Дона, глухая деревня в непроходимых лесах. Юный Дарник по прозвищу Рыбья Кровь больше всего на свете хочет путешествовать. В те времена такое могли себе позволить только купцы и воины.Покинув родную землянку, Дарник отправляется в большую жизнь. По пути вокруг него собирается целая ватага таких же предприимчивых, мечтающих о воинской славе парней. Закаляясь в схватках с многочисленными противниками, где доблестью, а где хитростью покоряя города и племена, она превращается в небольшое войско, а Дарник – в настоящего воеводу, не знающего поражений и мечтающего о собственном княжестве…

Борис Сенега , Евгений Иванович Таганов , Евгений Рубаев , Евгений Таганов , Франсуаза Саган

Фантастика / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Альтернативная история / Попаданцы / Современная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее