Я пошел к папе и все ему рассказал. Немного приврал — преувеличил мамину жестокость, чтобы заставить его что-то сделать. Он рассвирепел и был очень резок, когда стал объясняться с мамой. Разговора не получилось. У мамы осталось больше энергии, чем мы думали. Она превратилась в фурию с выпученными глазами и пеной на губах. Выкрикивала что-то бессвязное, ругала нас на всех языках, обвиняла французов в том, что они потакали геноциду. Набросилась на Ану, схватила ее за плечи и принялась трясти как пальму:
— Ты не любишь свою мать! Предпочитаешь этих двух французов, убийц твоей родни!
Папа попытался вырвать Ану из маминых рук. Она обомлела от страха. Мама впилась в нее ногтями, царапала кожу.
— Габи, помоги мне! — крикнул папа.
Но я прирос к полу и не мог пошевельнуться. Папа отодрал по одному мамины пальцы. Но, едва выпустив добычу, мама повернулась, схватила с низенького столика пепельницу и швырнула Ане в лицо. Удар пришелся в надбровную дугу, хлынула кровь. После минутного замешательства папа отнес Ану в машину и рванул в больницу. Я тоже выскочил из дому, забился в наш «фольксваген» и решил отсидеться там до ночи. Когда вернулся, мамы дома не было, она исчезла. Папа и Жак искали ее, день за днем рыскали по городу, обзвонили маминых родственников и друзей, больницы, отделения полиции, морги. Все без толку. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что хотел, чтобы она ушла. Жалкий трус, эгоист. Выстроил крепость из своего благополучия, часовню — из неведения. Хотел, чтобы ничто не омрачало мою жизнь, в то время как мама, рискуя своей, отправилась искать родных прямо в ад. Она бы поступила так же ради нас с Аной. Не колеблясь ни минуты. Я это знал. И я любил ее. Теперь она исчезла, унеся с собой свои раны, а нам оставив наши.
27