ЛСД был впервые синтезирован в 1938 году, но его свойства оставались неясными до 1943 года, когда швейцарский химик Альберт Хофман, работая в лаборатории, случайно абсорбировал немного ЛСД через кончик пальца. Он решил, что умер и попал в ад. Наркотик сильно воздействует на мозг, и исследователи долго не могли понять, как он способен искажать зрение, слух, обоняние и сны, не понижая и не повышая уровень сознания человека. В 1950–1960-х годах ЛСД пытались использовать как лекарство от алкоголизма, депрессии и даже шизофрении, но лишь немногие исследования подтверждали терапевтический эффект. Не так давно псилоцибин, получаемый из галлюциногенных грибов, предлагали использовать как средство для лучшего погружения в психотерапию (вспомним ученика Сато, который разгадал самые сложные коаны после приема галлюциногенных препаратов). Однако ЛСД нельзя считать абсолютно безопасным: многие исследования подтверждают небольшой риск психотической реакции на наркотик – в 1–2 % случаев. Видения, вызванные ЛСД, могут смениться галлюцинациями, которые будут преследовать человека еще долгое время, после того как сам наркотик будет выведен из организма.
Я познакомился с ужасами наркотического психоза в студенческие времена, когда во время практики по психиатрии встретил Дэна, студента философского факультета. Первый прием ЛСД вызвал у Дэна психотическую реакцию, сопровождающуюся постоянными галлюцинациями и сильнейшими паническими атаками. Я провел пару часов, разговаривая с ним о его опыте. Он был невысоким, светлые кудри по обеим сторонам лба напоминали вопросительные знаки, а вертикальная морщина между бровями – восклицательный знак. Очаги акне виднелись между редкой щетиной на его щеках.
Он рассказал, что однажды вечером, сидя у себя в комнате, из любопытства принял таблетку ЛСД. Через 20 минут он заметил, что его кровать дышит: лоскутное одеяло поднимается и опускается в такт с его собственным дыханием. Он попытался написать «кровать дышит» на листе, но ему показалось, будто бы стержень тонет в деревянном письменном столе. Лежа на кровати, он посмотрел в окно и увидел, что небо то светлеет, то темнеет. «Поначалу это казалось мне не пугающим, а красивым», – сказал он. Дэн лежал какое-то время, очарованный переменами, происходящими с небом. Он постучался в комнату своего соседа, чтобы рассказать ему о своем видении, но вместо слов у него изо рта вылетали лишь смешки. «Каждый раз, когда я пытался что-то сказать, мне нужно было заранее выстроить слова в коридоре своего разума, а затем проговорить их, – рассказывал он. – Однако у меня не получалось». Когда он отправился в уборную, капли мочи на фаянсе показалась ему зелеными и флуоресцентными, удивительно яркими, как чешуйки стрекозы. Капли закручивались в водовороте, а затем исчезали в основании унитаза.
Сначала наркотик дарил ему ощущение радости и эйфории: Дэн хотел выйти на улицу и насладиться новым восприятием мира. Он отправился на прогулку по окрестностям, но эйфория внезапно исчезла: его ноги, казалось, вдруг увязли в асфальте, а музыка, игравшая в наушниках, начала греметь из стен зданий. Радость сменилась ползучей, всеохватывающей тревожностью. Под капюшоном случайного прохожего он увидел череп. Каждая жвачка, прилипшая к тротуару, светилась красным, зеленым или желтым, в зависимости от света ближайшего светофора. Его накрыла паническая атака, принесшая с собой токсичную паранойю: каждая машина казалась полицейской, а каждый прохожий – опасным.
Дэн срезал дорогу и, пока бежал до квартиры, понял, что наркотик что-то сделал с его температурой тела: он перегрелся. Снова оказавшись в своей спальне, он сбросил одежду и сел в центре комнаты. Он убеждал себя в том, что ничего страшного не случится, ведь он на полу своей комнаты. Однако вокруг него происходило многое: края постеров на стенах двигались, кусочки краски на деревянном полу копошились, как личинки, а его собственная кожа безостановочно перемещалась по поверхности тела. «Я был в ужасе, понимая, что даже мое тело не в безопасности, – сказал он. – Однако это пугало и восхищало меня одновременно: моя рука из старой, морщинистой и слабой вдруг превратилась в сильную, молодую и крепкую. Когда я смотрел в зеркало, видел такие же перемены, происходящие на моем лице».
Дэн просидел на полу спальни несколько часов, боясь выключить свет, лечь спать или выйти из комнаты. «Мне казалось, что я провел всю свою жизнь, занимая устойчивое положение на постаменте в центральной камере своего разума, – сказал он. – Стабильность и безопасность. В ту ночь меня спихнули с этого постамента, и я остался висеть над страшной пропастью, цепляясь лишь ногтями. Я знал, что если ничего с этим не сделаю, то сойду с ума».
К рассвету он все еще вздрагивал от неожиданных слуховых галлюцинаций и с недоверием относился к каждому ощущению – даже твердости пола под ним. Музыка то гремела, то затихала, и он пугался мелькающих теней, которые замечал боковым зрением.