Все это время Сокрушенная Небесами почти не покидала покоев, отведенных ей во втором из Девяти Кругов Земных И Небесных. Фрески, некогда украшавшие стены, она замазала серой краской, избавилась от лаковых столиков, от резных кресел, от золотых и эмалевых блюд, и от кровати, стоявшей в спальне, на возвышении, под пологом, расписанным облаками. Небеса сокрушили ее, сломали ей жизнь, и потому кровать эту она приказала сжечь, заменив простым тюфяком на низком дощатом помосте, а пищу себе подавать самую простую – тушеные овощи да рис без соусов на грубых, ноздреватых белых тарелках.
Каждое утро юные служанки в надежде, что некий героический бог, явившийся к ней в сновидениях, прогнал прочь демонов, вселившихся в нее с тех пор, как ее брат сделался Бессмертным Змеем, приготовляли для нее роскошные платья. Но Сокрушенная Небесами, не удостоив наряды и взгляда, одевалась лишь в белое – в цвет пустоты.
А что же Подношение От Ангелов? Сказочник, а вместе с тем – раб и спутник Повелителя Мира, проводил дни в одиночестве, в небольшой спаленке на краю невольничьих казарм. Никакой работы ему не поручали и даже заговаривали с ним крайне редко. Порой по вечерам рабы, черпавшие из резервуаров на крыше дождевую воду, видели его, недвижно стоящего на краю мира – лицо непроницаемо, пусто, как само небо…
Так вот минуло три года, и как-то вечером Живой Мир вложил в голову Бессмертного Змея две мысли.
«А ведь я умру», – такова была первая. Взревут в ночной темноте трубы, горожане запрутся в комнатах без окон, по улицам помчатся стада белых быков, а после Чтецы поднесут ему смертоносное варево, перед которым еще ни один из Бессмертных Змеев не смог устоять.
Окинул правитель взглядом всю окружавшую его роскошь – бесценные мечи, которыми он так и не выучился биться, заводных львов да бабочек, изукрашенных самоцветами, двух безымянных красавиц, спящих в его надушенной постели… Все это тщета. Все это ни к чему. Что ему толку в толпе министров, что толку в ужасном Небесном Воинстве? Все они тоже попрячут лица, а черные боевые машины запрут по ангарам, ибо Чтецам, объявившим, что письмена, начертанные Богом в Небе, велят Змею сменить кожу, не смеет перечить никто.
Такой была первая мысль.
«Тот сказочник. Мой спутник. Может, хоть он сумеет помочь мне развеяться», – вот какой оказалась вторая.
Имя сказочника Змей позабыл, но помнил, что тот значится в реестре даров как дар императора Грязи И Блеска, и, разумеется, числится во всех бумагах его провожатым в царство мертвых.
Не призвать ли этого раба прямо сейчас? Разбудить дворецкого, а тот разбудит первого министра, Дыхание Правосудия, а тот сделает… ну, что-нибудь да сделает! Нет. Поразмыслив, Бессмертный Змей решил насладиться сказкой в надлежащей обстановке. Вернувшись в постель, он отпихнул в сторону красавиц, чтоб вытянуться повольготнее, и вскоре уснул. А, пробудившись, велел Дыханию Правосудия подготовить сказителя: пусть вечером Змея и его двор развлечет дар из империи Грязи И Блеска.
Отыскать подарок и спутника удалось не сразу, однако в конце концов Подношение От Ангелов доставили во внутренний круг, где Министр Костюмерной, Увеселениям Бессмертного Змея Служащей, вымыл его, умастил благовонными маслами и переодел. Задача оказалась не из легких, так как одевать мужчин (по крайней мере, для данного воплощения Бессмертного Змея) министр не привык. По счастью, раб безропотно делал все, о чем ни попросят, а лицо его оставалось… не то чтоб совсем уж бессмысленным, просто понять его выражения никому не удалось.
– Такова воля Живого Мира, – только и сказал он.
Министр призвал на помощь все свое мастерство, и к вечеру Подношение От Ангелов был готов к исполнению приказания.
В огромный Чертог Наивысшей Радости сказочник прибыл к началу пира, когда рабы приготовились обнести гостей первой переменой блюд и наполнить вином первые бокалы. О его появлении возвестила музыка – барабаны, свирели и флейты. Согласно преданиям, именно их Бог дал в руки первых музыкантов, когда Бессмертный Змей спустился из Высшей Выси в Безотрадный Низ. С тех пор жили и умерли бессчетные сонмища музыкантов, служителей вечной песни, ибо любой музыкант есть всего-навсего бренное тело посреди мира страданий и смерти, в то время как музыка, голос Живого Мира, подобно Бессмертному Змею, вечна. Труб музыкантам не полагалось: трубы принадлежали одним только Чтецам.