Об изнасиловании и его осуществлении Ги Жорж говорит без смущения и с некоторой вульгарностью, но когда речь заходит об убийстве, он озадачен и не берет на себя ответственность за произошедшее. Система защиты базируется на двух уровнях: один практический, объективный и рациональный – не попасться; другой находится в ведении бессознательного, и глубинный мотив убийства ускользает от него. Одной из функций убийства может быть устранение следов изнасилования. Это похоже на самоуничтожающееся сообщение. Речь идет о том, что психоаналитики называют отменой: это механизм, назначение которого сделать так, будто ничего не произошло. Перед нами одна из бессознательных пружин в динамике повторения: ничего не было, поэтому я могу начать все сначала. Ги Жорж использует поразительное объяснение: «Казалось, все куда-то испарилось». Все случившееся стиралось до такой степени, что в результате он вообще не вспоминал о своих злодеяниях. Он знал, что Зверя Бастилии ищут, но не испытывал по этому поводу гордости, граничащей с манией величия. Как раз наоборот. С одной стороны, он беспокоился о том, что его схватят; с другой – усиленное напоминание о реальности, которую ему удалось затушевать, оживляло в нем тревогу. Внезапно он видит на экране поступки, которым следует оставаться в секрете, в том числе и для него самого:
– Я был в панике, – признается он. – Я зависал. Впадал в ступор, когда видел все это дерьмо!
Это полная противоположность голливудской легенде: Ги Жорж не убивает, чтобы о нем говорили. Он прячется.
Двоичная классификация убийц, делящая их на «организованных» и «дезорганизованных» полезна полицейским, которые выслеживают преступников такого рода. Но психиатр сталкивается с куда более сложной личностью. Отсюда целесообразность более усовершенствованной модели, такой, как трехполюсник с переменным утяжелением. Несмотря на то что в личности Ги Жоржа явно присутствует психопатическая доминанта, повторюсь: у подобных ему преступников всегда наличествует доля психопатии, доля извращений, доля скрытого беспокойства по поводу обращения в ничто и организация защиты, сосредоточенной на расщеплении.
Эта нарциссическая извращенная установка также построена для того, чтобы оградить субъекта от психотического крушения или от невыносимого депрессивного расстройства. Серийные преступные действия – это конечное следствие нарциссического извращения. Их функция заключается в усилении механизма расщепления «Я». У меня по-прежнему нет сомнений в том, что у каждого убийства есть своя характерная особенность в зависимости от обстоятельств, места, непредвиденных случайностей и реакции жертвы. И все же я спросил Ги Жоржа, заметил ли он миг перехода к преступлению, своего рода триггер? В итоге мы не нашли «кнопку запуска двигателя». Такое существует только в голливудских фильмах: знаковая дата, вызывающая воспоминание, и – хоп! – убийца убивает. В данном случае этого не происходит. Иногда он был в бегах и находился в состоянии неустойчивого равновесия, иногда был одинок, а иногда – в процессе романтических отношений, иногда он пил алкоголь и курил коноплю, а иногда оставался трезвым! Я склоняюсь, скорее, к сложному сочетанию возможностей: состояние ожидания, наличие свободного времени, благоприятное место. По стечению обстоятельств в этих условиях появляется женщина, и вот вам вспышка. Взаимодействие между его внутренним состоянием и тем, что он замечает во взгляде и силуэте незнакомки, превращает ее в добычу.
Во время нападения Ги Жорж избегает смотреть жертве в глаза. А когда все кончено, даже не может вспомнить ее лица. Конечно, жертва не «ничто», иначе зачем ему нападать? Даже если он этого не подозревает, она становится средоточием всех его проекций, но все, что происходит, должно быть полностью вычеркнуто из памяти.
Безразличие у Ги Жоржа преобладает над ненавистью. Признать ненависть, которая является проявлением человеческого и направлена на чью-то личность, значит вытащить на поверхность причину этого чувства, а также обнаружить собственные былые страдания и нанесенный вред. Весь защитный процесс нарциссического извращения как раз и состоит в том, чтобы стереть эту первопричину. Я спрашиваю его:
– Что вы испытываете к своим жертвам?
– Ничего, потому что они чужие, – или, – ничего, я же их не знаю!
Как я уже отмечал, он использует те же формулировки, говоря о биологической матери.