Больше всего его отвлекали эти агонизирующие последние попытки борьбы Джулиана, его тело как будто решило в какой-то момент сопротивляться до последнего, потому что так оно было запрограммировано, инстинкт самосохранения был заложен в нас на генетическом уровне. Это было отвратительно, все эти хрипы, судороги, толчки, кровавые захлёбывания, запах испражнений, но Райан терпеливо впитывал в себя теперь и эту крайность, иначе его знания будут неполноценными, его понятие о красоте будет искажённым, и это разрушит гармоничное видение. Наблюдение в замедленном темпе за умиранием тела Джулиана давало ему необходимое развитие, это была плата за предстоящую вечность, цена за создание идеальной красоты в полном гармоничном слиянии. Он и не думал, что этот нож не был создан для того, чтобы резать мясо, ему было неудобно работать физически, работа требовала огромной концентрации и физической силы, он то и дело натыкался на мешающие кости, но старался обходить их стороной, чтобы ничто не мешало ему орудовать в мягкой среде. Даже мышцы казались налитыми из свинца, он просто долбил уже своим ножом, как будто пилил дерево. Но цель была всё ближе, он уже видел под всеми этими рваными тканями, венами и артериями этот нежелающий покоряться мясистый мешок, которому было не место в этой осквернённой груди Джулиана, но уже через считанные минуты он вернётся к своему хозяину.
Когда он уже достаточно раскрыл грудную клетку Джулиана, чтобы ухватиться за сердце, оно ещё выдавало свои предсмертные пляски. Джулиан был живым и тёплым, сила его воли не давала ему покинуть Райана в такой ответственный момент. И на этом голом энтузиазме, на этом страстном желании, Джулиан ломал вновь и вновь все законы физики, он входил в новую реальность Райана очищенным, его энергия до сих пор давала ему силы завершить начатое. Это вдохновило Райана, потому что Джулиан не мог пропустить этого момента, когда он, создатель этой красоты, вернёт мраморному Джулиану это окровавленное горячее сердце. Это был их момент, счастье разрывало его изнутри, когда непослушные уставшие руки разрезали последние связывающие сердце вены и артерии, чтобы изъять этот чужеродный орган и вернуть на место. Когда сердце Джулиана было в его руках, ему ещё казалось, что оно бьётся, но возможно, это сам Райан уже пульсировал энергией жизни, которую ей передало это последнее священное деяние перед полным очищением. Даже сейчас Райан был поражён, какое оно живое, какое оно настоящее, этот маленький уродливый сосуд, в котором концентрировалась вся жизнь Джулиана, разрушая его гармонию. И в этот момент ни одно сожаление не способно было вычеркнуть значимость этой жертвы. Райан дожил до того момента, когда мог сказать, да, я не просто верю в чудеса, я их создаю.
Когда он вручал мраморной скульптуре пылающее жаром сердце Джулиана, такое беспомощное и маленькое вдали от человеческого тепла, мраморный страж весь светился в предвкушении этого мига, когда его мёртвая сторона навсегда рассеется в этом жизненном даре Джулиана. Оно вошло в раскрытую грудь так легко, так гладко, задержавшись на креплениях в виде мраморных артерий и мышечных тканей, и капли крови и слизи медленно стекали внутрь, символически омывая эту последнюю жертву перед возрождением. Как же много энергии было в этом умирающем сгустке из трубок и мышц, как же она не подходила Джулиану при его жизни, и как гармонично вписалась в этот сияющий белизной мрамор высочайшего качества. Райан отошёл в сторону и любовался проделанной работой, это было неописуемо, глаза его были влажными от той боли, что вызывала эта красота. Ничто не могло теперь убить эту скульптуру, она проглотила в себя сердце Джулиана и стала чем-то выше жизни и смерти, она была между этими понятиями, и навсегда останется в этом состоянии. Это и была та самая вечность, которой он так жаждал. Райан не мог поверить в реальность этой красоты, этого идеализма, даже он, как создатель не был готов узреть это чудо, но его ждало самое последнее дело, чтобы захлёбываться в экстазе вечной красоты, созданном по его собственному божественному проекту.