Читаем Музыка жизни полностью

из неоправданной хандры

богатых впечатлений,

из жизни яркой мишуры

и горьких сожалений.


О чём же эти письмена

оставленные птицей?

Снег, как в былые времена,

сияет и искрится.


А я пытаюсь угадать

развязки и сюжеты.

Но здесь ли стоит мне искать

все вечные ответы?

«В тихой ризнице небес…»

В тихой ризнице небес

есть потир земной печали.

Вновь печалью причащали

облака бескрайний лес.


Аналой моей души

внемлет тяжести тетради:

в ней единой строчки ради

буквы замерли в тиши.


И в окладе вечных слов

мысль является стихами,

как икона в дивной раме,

как божественный покров.


И горит моя свеча,

и дрожит немного пламя,

в бесконечно светлом храме

у Господнего плеча.

Перекликаются слова

Перекликаются слова,

а строчки просто крупным градом.

Три точки тихо встали рядом,

и подтвердили: мысль права.


Перекликаются слова.

Я этой ли планеты житель?

Что сердца моего обитель —

деревья, облако, трава?


Перекликаются слова,

как будто не было итога,

в твоей руке – бокала грога…

И снова кругом голова.


Перекликаются слова,

как живописные аканты.

О, взглядов чопорные банты!

О, чувств тугая тетива…

«Не дарит время…»

Не дарит время —

нещадно бьёт.

Поэтов племя

идёт вперёд.

Безмолвно поле,

леса тихи.

Господней волей

пишу стихи.


С судьбой не спорю —

вот мой ответ:

я выше горя,

и выше лет.

Смятенье духа —

не мой удел.

Для тайны слуха —

один предел.


Для тайны слова

пределов нет.

Я слышу снова

и вижу свет.

И так – доколе

ветра лихи.

Господней волей

пишу стихи…

Весенний Арбат

Вечера зябкого звучность незычная,

ветра негромкий хорал.

Прелесть арбатская, сердцу привычная,

неба закатный коралл.


Музыка, пары и живопись яркая

напоминают Монмартр.

Память – небрежною бледною калькою.

Вечно простуженный март.


Нет, не палитра в руках у художника,

а карандаш и пастель.

Станет холста непреложным заложником

следом бредущий апрель.


Как он проявится? Лужами стылыми

или звучаньем слогов,

хо́рами птичьими, скверами милыми,

духом бескрайних лугов?


Как это сложится в замыслах творческих,

как отзовётся рука?

То не подвластно прогнозам пророческим —

скрыто Всевышним пока…

Начинающий поэт

Он пишет сонеты, кропает стихи,

где образы – редкие гости.

В них всё: от внезапного взмаха руки —

до грусти на сельском погосте.


А он и не может иначе смотреть,

рифмует с рекою разлуку.

Но жизнь наша тоже, однако, заметь, —

безумно банальная штука.

Не тот поэт, кто рифмы плесть умеет

(лимерики)

* * *

Не в Париже и не в Америке —

в нашем очень уютном скверике,

где оттаявший пруд

и вороны орут,

я сижу и слагаю лимерики.

* * *

Прочитала стихи о прощании,

о доступном земном расстоянии —

сантимент и надрыв,

и любовный порыв, —

так… обычный пример графомании.

* * *

Жаждет славы поэт и известности,

но погряз в рассужденьях и пресности,

нету чувства совсем,

а рога ставит всем,

ну а сам принимает лишь лестности.

* * *

Вновь махровые праздные мысли

над умами на сайте повисли —

ни границ, ни узды,

только жажда звезды —

этот факт, согласитесь, немыслим.

* * *

Вновь владелица техники слога

на врагов натравляет бульдога:

не хотите признать

мыслей смелую рать —

накажу вас заведомо строго.

Непредвиденный урок

Непредвиденный урок.

Не спасла души порода —

я споткнулась о порог

голубого небосвода.


Я не мерила шаги

и не взвешивала чувства.

Я не знала, что враги —

у любви и у искусства.


Иже есть на небеси,

голос мой услышь постылый.

И опять меня спаси,

ангел мой золотокрылый.

Стихи ручной работы

Крючком и мыслью вывяжу слова.

И кружево неброских предложений

не вызовет ни зла, ни осуждений.

Натянется катрена тетива.


То буква, как петелька и накид,

то ряд из запятых кавычек, точек —

я так сплела совсем не мало строчек,

и вроде бы у них приличный вид.


Пусть форма – как аронская коса,[8]

и содержанье – то букле,[9] то соты,

язык и смысл – ажура полоса, —

а в целом – поэтическая квота.


Я техникой безмерно дорожу,

и пусть смеются и скупцы, и моты.

Возьму я спицы и опять свяжу

свои стихи. Стихи ручной работы.

Виденье

Узнал задумчивые очи моей тоски…

А. Блок

Он узнал в окне свою тоску,

близкие ему черты лица.

Мысли – дулом к бледному виску,

словно озарение слепца.


Вскоре солнце свой открыло глаз.

Ночь угасла. Утро… Рассвело…

Он увидел молодость анфас

сквозь дождём умытое стекло.

Тайная вечеря

Тайная ве́чере, тайная ве́чере.

Тихая радость Господнего вечера.

Музыка неба в оконный проём.

Лентой узорной – стихов окоём.


Вольные рифмы – царскими нимбами.

Строчки играют прекрасными нимфами.

Буква за буквой – слова – легионами.

Мысли глубокие, смыслы бездонные.


В звёздной купели рождённая истина

радует сердце и светится искренне.

Тихая радость Господнего вечера.

Тайная вечере, тайная вечере!..

Нескладные слова

Нескладные, не главные слова.

Одни слова и очень мало дела.

В душе так много всяких слов осело,

прилипло, словно к нёбу пахлава.


Они порой – как утренний туман,

а то подчас – как тяжкие вериги.

И мы плетём словесные интриги —

в них сердца крик и ласковый обман.


Слова, как пыль, как терпкое вино,

текут себе сквозь жизненное сито.

Как много их потеряно, забыто

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих интриг
100 великих интриг

Нередко политические интриги становятся главными двигателями истории. Заговоры, покушения, провокации, аресты, казни, бунты и военные перевороты – все эти события могут составлять только часть одной, хитро спланированной, интриги, начинавшейся с короткой записки, вовремя произнесенной фразы или многозначительного молчания во время важной беседы царствующих особ и закончившейся грандиозным сломом целой эпохи.Суд над Сократом, заговор Катилины, Цезарь и Клеопатра, интриги Мессалины, мрачная слава Старца Горы, заговор Пацци, Варфоломеевская ночь, убийство Валленштейна, таинственная смерть Людвига Баварского, загадки Нюрнбергского процесса… Об этом и многом другом рассказывает очередная книга серии.

Виктор Николаевич Еремин

Биографии и Мемуары / История / Энциклопедии / Образование и наука / Словари и Энциклопедии
Отто Шмидт
Отто Шмидт

Знаменитый полярник, директор Арктического института, талантливый руководитель легендарной экспедиции на «Челюскине», обеспечивший спасение людей после гибели судна и их выживание в беспрецедентно сложных условиях ледового дрейфа… Отто Юльевич Шмидт – поистине человек-символ, олицетворение несгибаемого мужества целых поколений российских землепроходцев и лучших традиций отечественной науки, образ идеального ученого – безукоризненно честного перед собой и своими коллегами, перед темой своих исследований. В новой книге почетного полярника, доктора географических наук Владислава Сергеевича Корякина, которую «Вече» издает совместно с Русским географическим обществом, жизнеописание выдающегося ученого и путешественника представлено исключительно полно. Академик Гурий Иванович Марчук в предисловии к книге напоминает, что О.Ю. Шмидт был первопроходцем не только на просторах северных морей, но и в такой «кабинетной» науке, как математика, – еще до начала его арктической эпопеи, – а впоследствии и в геофизике. Послесловие, написанное доктором исторических наук Сигурдом Оттовичем Шмидтом, сыном ученого, подчеркивает столь необычную для нашего времени энциклопедичность его познаний и многогранной деятельности, уникальность самой его личности, ярко и индивидуально проявившей себя в трудный и героический период отечественной истории.

Владислав Сергеевич Корякин

Биографии и Мемуары