Она – неухоженная американка, которая сидит на полу в позе «выбравшейся на отмель русалки» [Набоков 1997–1999, 3: 285], устраивая тихую домашнюю вечеринку. Нина – элегантная парижанка и русская русалка, которая заманивает мужчин на верную погибель.
Несмотря на то что рассказчик описывает внешность героинь как отталкивающе непривлекательную (как и Гэзель Шейд), Синтия и Сибил все же возвращаются из мертвых, чтобы повлиять на его день и ввести акростих в последнюю фразу рассказа. И их спиритический сеанс посещает сам Лев Толстой. Чтобы подтвердить, что это он и есть, дух передает им описание «каких-то образцов русского деревянного зодчества»: «фигуры на досках: человек, лошадь, петух, человек, лошадь, петух» [Набоков 1997–1999, 3: 284]. Это описание можно подтвердить с помощью фотографии, снятой в Ясной Поляне; Толстой сидит на крыльце, на деревянных перилах которого вырезаны именно такие фигуры (см. фото)[160]
. В рассказе три фигуры, одна из которых историческая, подтверждают присутствие своих духов в реальности рассказчика.Размышления Роберта Оуэна насчет подтверждений существования потустороннего представлены в поэме Джона Шейда «Бледное пламя»: Шейд читает «в журнале», что некто, находясь на грани смерти, как и он сам, видел фонтан. Эта новость подкрепляет убежденность Шейда в том, что ему удалось заглянуть в потусторонний мир:
[Набоков 1997–1999, 3: 333].
Роберт Оуэн использует сходную идею, чтобы подкрепить истинность необыкновенных посещений призраками, которые описывает: «Это различение большой практической значимости. Если два человека в одно и то же время столкнулись с одним и тем же феноменом, можно заключить, что этот феномен – объективная реальность, и, в той или иной фазе, существует на самом деле» [Owen 1860: 310]. Скептически настроенный рассказчик в «Сестрах Вэйн» упускает посланный сестрами акростих, а надежда Шейда подтвердить существование потусторонности разбивается об опечатку (о чем подробнее ниже), но читатель обнаруживает акростих и расшифровывает послание тети Мод из иного мира: этот феномен является
Лев Толстой на крыльце в Ясной Поляне
Набоков анализирует свою жажду потустороннего: он составляет перечень свидетельств о сверхъестественных переживаниях, собранных серьезными, выдающимися учеными в их признанных трудах. «Истинная жизнь Себастьяна Найта» позволяет прочитать (и отмести) сверхъестественную отгадку как простую метафору, показывающую, как набоковский русский мир помогает его английскому миру; в «Сестрах Вэйн» существование потусторонности подтверждается почти незримыми способами; в «Бледном пламени» «призрачная надежда» Джона Шейда [Набоков 1997–1999, 3: 335][161]
на существование загробного мира оказывается разрушена тем, как он по ошибке отверг полтергейсты Гэзель; протестантская земблянская вера Кинбота в божественное подкошена его безумием; но бабочка ванесса аталанта, которая пытается защитить Шейда как раз перед тем, как его застрелят, – это изображенная Набоковым драгоценная для него самого возможность.Что бы Набоков ни подразумевал своей фразой о существовании Бога: «Я знаю больше, чем могу выразить словами», они относятся к тому, что он, судя по всему, считал своим даром ясновидения [Nabokov 1990: 45][162]
. В «Истинной жизни Себастьяна Найта» Набоков дарует В. прозрение о том, что существует измерение жизни духа – измерение, которое, как надеется сам Набоков, поможет ему преобразить свой русский гений в английский. В. достигает этого единства благодаря своей крепкой любви к Себастьяну; Набоков тоже сумеет преодолеть утрату с помощью любви – любви к традиции, которую ему пришлось покинуть, и к традиции, в которую он надеется войти этим романом.«Лолита» и «Бледное пламя»: Долорес Гейз, Гэзель Шейд[163]
От книги к книге Набоков продолжал спор с самим собой, отвечая на отрицательные варианты собственных идей положительными. Скептический материализм противопоставляется вере в загробное существование личности. Как в случае с «Отчаянием» и «Себастьяном Найтом», отрицание обычно предшествует утверждению. Имена девочек (Гейз / Гэзель) в «Лолите» и «Бледном пламени» сигнализируют об отрицательной и положительной репрезентации потустороннего; в то время как феи и духи в «Лолите» являются лишь частью романтического солипсизма Гумберта, в «Бледном пламени» они выступают как активные силы.