Читаем Ненависть любви полностью

Как нечто невозвратное, я вспоминал те утренние часы в своем доме в столице, которые начинались беготней моих легконогих карликов с плетеными подносами: чай, тосты, бисквиты, сласти, мед. То, что называется «радостным пробуждением», как пишут в текстах молитв для начальной школы. Далее следовали приятный досуг, книги, а во второй половине дня — прихотливые случайности медицинской практики с ее профессиональными и человеческими радостями. Мои настоящие каникулы остались там, с уютными домашними привычками, которые теперь казались навсегда утраченными. Какие еще волнения готовит мне новый день? Чувствуя страх и сам в него не веря (казалось невероятным, что весь этот абсурд будет продолжать влиять на мою жизнь), я открыл дверь своей комнаты. На пороге я увидел Андреа.

— Знаешь новость? — спросила она. — У покойницы украли драгоценности.

Я решил спросить у Аубри. Он был в кабинете. Когда я вошел, он как раз отдавал распоряжения одному из полицейских.

— Изолировать всех! — кричал он.

— Кого это «всех»? — поинтересовался я.

— Всех, — сухо ответил комиссар, — кроме вас и Атвелла.

Я подумал, не обязан ли я такой привилегией тому, что в данный момент являюсь собеседником комиссара. Во всяком случае, приказ произвел на меня утешительное впечатление: он предотвращал вполне реальную опасность — что все в этой гостинице, кроме разве что жертвы, превратятся в детективов.

Комиссар предложил мне сигарету «43» и начал рассказывать:

— Сначала пришла сеньорита Эмилия с сообщением, что у нее похитили драгоценности сестры. Я сказал ей, чтобы она не беспокоилась, что за драгоценности отвечает Атвелл. Как только мы с ним встретились, я сразу спросил его об этом деле. Он признался, что после разговора со мной о драгоценностях тут же забыл о них. Я уже опросил нескольких человек. Остались вы, доктор Корнехо и машинистка. Полагаю, драгоценности были в комнате жертвы до появления там мальчика. После этого их никто не видел. Но я еще не сказал вам самого интересного. Я приказал обыскать комнату покойной и… как вы думаете, что мы там нашли?

Он протянул мне листок, исписанный карандашом.

Я прочитал:

«Для Мэри.

Мне нужно с вами поговорить. Жду вас во время сиесты в коридоре. Спасибо. Большое спасибо.

Корнехо».

Слова «мне нужно с вами поговорить» пробудили во мне досадные воспоминания. Кажется, я даже покраснел.

С мрачным или даже, скорее, печальным видом, отпустив несколько беззастенчивых замечаний, комиссар сказал:

— В столовой сейчас Корнехо и машинистка. Ее показания меня очень интересуют. Она вошла в комнату почти сразу после той сцены с мальчиком.

В этот момент вбежал взволнованный полицейский.

— Доктор Корнехо умер, — выпалил он.

XXVII

Мы перешли в столовую.

Будущее, безусловно, за теми политиками, учеными, просветителями, которые построят свои доводы, опираясь на «детали». Всегда найдется какая-нибудь деталь, которая решительно изменит общую картину. Того, что один человек лежит на полу в комнате, такой огромной и пустой, уже достаточно для ощущения тесноты и беспорядка.

Мне навстречу шел Маннинг.

— Его отравили, — сказал он.

Доктор Монтес стоял на коленях около распростертого на полу Корнехо и ощупывал на себе жилет в поисках часов. Атвелл и машинистка молча смотрели на него.

— Принесите мне мой саквояж, — нетрезво пробормотал мой коллега.

— Сию минуту, — отозвался Маннинг и проворно вышел.

Только тогда я вспомнил, что Маннинг, согласно намерениям комиссара, должен быть изолирован.

Состояние Корнехо не было тяжелым. Что до покушения на него, то я пришел к следующим выводам:

1. Использовали не тот яд, что в прошлый раз;

2. Имела место ошибка в дозировке.

Это означало, что либо преступник другой, либо он не разбирался в свойствах этого яда.

Маннинг все не возвращался.

Я мысленно перебрал всех проживающих в гостинице: кто с наибольшей вероятностью мог допустить такую ошибку? Кандидатов нашлось в избытке. Подумав об одном из них, я содрогнулся.

— Что это Маннинг так долго не идет? — нетерпеливо воскликнул Атвелл. — Пойду поищу саквояж.

Пристальный, цепкий взгляд Аубри проводил его до двери.

— Если так пойдет, мы с ним тут одни останемся, — заметил пьяненький доктор.

Аубри не ответил. В этот момент я впервые усомнился в его деловых качествах.

Атвелл вернулся с саквояжем.

— Он был на кровати Монтеса, — объяснил он. — Не понимаю, как это доктор Маннинг не нашел его.

— Возможно, самым трудным теперь будет найти самого Маннинга, — заметил Монтес.

Боги, которым ведомо будущее, имеют обыкновение говорить устами младенцев и безумцев. Теперь я понял, что они благоволят также и к алкоголикам.

Мой коллега открыл саквояж и, пока искал кофеин, обнаружил, что у него пропал флакончик с вероналом.

Не скрою, в первый момент я с недоверием посмотрел на доктора Монтеса и спросил себя, а не симуляция ли его пьянство. Должен признаться, что, встретившись взглядом с полузакрытыми глазами Монтеса, я уловил в них смесь страха и насмешки.

Перейти на страницу:

Все книги серии Азбука-классика

Город и псы
Город и псы

Марио Варгас Льоса (род. в 1936 г.) – известнейший перуанский писатель, один из наиболее ярких представителей латиноамериканской прозы. В литературе Латинской Америки его имя стоит рядом с такими классиками XX века, как Маркес, Кортасар и Борхес.Действие романа «Город и псы» разворачивается в стенах военного училища, куда родители отдают своих подростков-детей для «исправления», чтобы из них «сделали мужчин». На самом же деле здесь царят жестокость, унижение и подлость; здесь беспощадно калечат юные души кадетов. В итоге грань между чудовищными и нормальными становится все тоньше и тоньше.Любовь и предательство, доброта и жестокость, боль, одиночество, отчаяние и надежда – на таких контрастах построил автор свое произведение, которое читается от начала до конца на одном дыхании.Роман в 1962 году получил испанскую премию «Библиотека Бреве».

Марио Варгас Льоса

Современная русская и зарубежная проза
По тропинкам севера
По тропинкам севера

Великий японский поэт Мацуо Басё справедливо считается создателем популярного ныне на весь мир поэтического жанра хокку. Его усилиями трехстишия из чисто игровой, полушуточной поэзии постепенно превратились в высокое поэтическое искусство, проникнутое духом дзэн-буддийской философии. Помимо многочисленных хокку и "сцепленных строф" в литературное наследие Басё входят путевые дневники, самый знаменитый из которых "По тропинкам Севера", наряду с лучшими стихотворениями, представлен в настоящем издании. Творчество Басё так многогранно, что его трудно свести к одному знаменателю. Он сам называл себя "печальником", но был и великим миролюбцем. Читая стихи Басё, следует помнить одно: все они коротки, но в каждом из них поэт искал путь от сердца к сердцу.Перевод с японского В. Марковой, Н. Фельдман.

Басё Мацуо , Мацуо Басё

Древневосточная литература / Древние книги

Похожие книги