Читаем Ненависть любви полностью

Я прошел за Атвеллом уже метров пятьдесят, когда до меня дошел истинный смысл его слов. Вероятность перестрелки с Маннингом, — а это единственное, что тогда пришло в голову, — меня не вдохновляла.

Мы тащились по песку, пока не дошли до участка, где росли кусты дрока и почва была более илистой и вязкой. Здесь буря не казалась такой сильной, ветер был не таким резким. Мы остановились. Явственно чувствовались два запаха: первый — влажный запах ила, второй, казалось, исходил от чего-то огромного и гниющего. Атвелл выставил вперед ногу, пробуя твердость почвы.

— Пойдем вдоль кустов дрока, — сказал он мне.

Я осторожно следовал за ним. Мне вспомнилась история о лошади аптекаря, рассказанная Эстебаном.

Теперь я думал не о том, как не отстать от Атвелла, и не о Маннинге, коварном преступнике, который мог внезапно появиться из-за куста. Страх увязнуть в иле охватил меня, не оставив места другим страхам. Мы шли и шли. Ни разу я мысленно не задал себе вопрос, в каком направлении мы движемся и в какой стороне осталась гостиница. Заботиться об этом я предоставил своему спутнику.

Мне показалось, что в иле я увидел паука. Потом еще одного, потом — целые тучи. Но это были не пауки — это были крабы. Я подумал: если упасть ничком, буду, как пловец. И тогда лицо мое будет в иле, а крабы окажутся у самых глаз. Уж лучше падать на спину. И я вообразил себе этот ужас — как меня осаждают бесчисленные ракообразные, робко, но настойчиво касаясь меня невидимыми лапками.

Мы обогнули последние кусты дрока. Сквозь вой ветра слышался отдаленный яростный шум моря. Нам открылась ужасная, повергающая в отчаяние картина: пляж, кишащий крабами, — черный, вязкий, бесконечный.

«Невеселый пейзаж, — подумал я, — в следующий раз такой увидишь уже в аду».

Я попытался разглядеть на горизонте море. На фоне крабьих полчищ я заметил какое-то возвышение, показавшееся мне лодкой, выброшенной волнами.

— Что это? — спросил я.

— Кит, — крикнул Атвелл.

Я ощутил запах гниения и представил себе труп огромного животного, пожираемого крабами.

— Вернемся. Надо продолжать поиски.

Мы снова углубились в лабиринт кустарника. Атвелл шел слишком быстро. Раза два-три мне приходилось просить его подождать. Я то и дело останавливался, чтобы проверить ногой почву. Не хотелось умирать среди этого запустения.

Я едва подавил в себе радость, когда увидел, что Атвелл ждет меня. Я догнал его.

— Вы слышали? — спросил он.

Что-то в его голосе испугало меня.

— Я ничего не слышал, — откровенно признался я.

— Он только что прошел мимо, — сказал Атвелл и достал из кармана черный револьвер. — Пошли.

Я был не в состоянии следовать за ним. Руки и ноги странным образом онемели. Атвелл обогнул куст и пропал из виду. Я хотел закричать. Но подумал, что мой крик насторожит Маннинга. Или просто у меня пропал голос? Потом я все-таки крикнул. И тут же понял, что мне не ответят. Мне не ответили. Тогда я побежал, уже не помня о вязкой опасности у себя под ногами. Я обежал кусты дрока и оказался в том месте, где должен был находиться Атвелл. Его там не было.

Наступила странная тишина. Я не заметил, когда это произошло. Стихла ли буря совсем, или это временное затишье? Освещение было каким-то зеленоватым, а временами — фиолетовым, не свойственным никакому времени суток.

Я еще раз крикнул. Никто не отозвался. Я попытался вернуться по собственным следам туда, где Атвелл меня оставил. Придя, я не был уверен, что это то самое место. Все кусты выглядели одинаково. Я сел на землю.

Не знаю, сколько времени я просидел. Исчезновение Атвелла было таким внезапным. Я подумал, не спрятался ли он.

И тогда пришло время задать себе самый важный вопрос. Почему я, который всегда считал основным законом для себя — не рисковать, который никогда не подписывал ни одного манифеста против какого-либо правительства и предпочитал симуляцию порядка самому порядку, если для его достижения требовалось прибегнуть к насилию; я, который терпел, когда топтали мои идеалы, лишь бы не защищать их; я, который всегда стремился к одному — оставаться частным лицом, который лишь внутри себя искал «тайную тропу» и обретал убежище от внешних и внутренних опасностей, — почему, восклицал я мысленно, именно я ввязался в эту безрассудную авантюру и выполнял безумные приказы Атвелла? Чтобы задобрить и подкупить судьбу, я поклялся: если вернусь живым в гостиницу, то все случившееся послужит мне уроком и никогда больше ни тщеславие, ни конформизм не вынудят меня на необдуманные действия.

Если я хотел, чтобы Атвелл меня нашел, надо было сидеть на месте. Но хотел ли я, чтобы Атвелл меня нашел? Почему он исчез? Почему спрятался? Вот, кажется, тот куст дрока, который я искал; а если это их условное место — там, где мои враги могли найти меня и, ничем не рискуя, убить? Я хотел было бежать, но остановился. Любое движение могло быть опасно. Отсюда до песка, наметенного вокруг гостиницы, совсем недалеко. Переходя от куста к кусту, я мог самым непростительным образом удалиться от него, заблудившись в пугающем лабиринте кустарника.

Перейти на страницу:

Все книги серии Азбука-классика

Город и псы
Город и псы

Марио Варгас Льоса (род. в 1936 г.) – известнейший перуанский писатель, один из наиболее ярких представителей латиноамериканской прозы. В литературе Латинской Америки его имя стоит рядом с такими классиками XX века, как Маркес, Кортасар и Борхес.Действие романа «Город и псы» разворачивается в стенах военного училища, куда родители отдают своих подростков-детей для «исправления», чтобы из них «сделали мужчин». На самом же деле здесь царят жестокость, унижение и подлость; здесь беспощадно калечат юные души кадетов. В итоге грань между чудовищными и нормальными становится все тоньше и тоньше.Любовь и предательство, доброта и жестокость, боль, одиночество, отчаяние и надежда – на таких контрастах построил автор свое произведение, которое читается от начала до конца на одном дыхании.Роман в 1962 году получил испанскую премию «Библиотека Бреве».

Марио Варгас Льоса

Современная русская и зарубежная проза
По тропинкам севера
По тропинкам севера

Великий японский поэт Мацуо Басё справедливо считается создателем популярного ныне на весь мир поэтического жанра хокку. Его усилиями трехстишия из чисто игровой, полушуточной поэзии постепенно превратились в высокое поэтическое искусство, проникнутое духом дзэн-буддийской философии. Помимо многочисленных хокку и "сцепленных строф" в литературное наследие Басё входят путевые дневники, самый знаменитый из которых "По тропинкам Севера", наряду с лучшими стихотворениями, представлен в настоящем издании. Творчество Басё так многогранно, что его трудно свести к одному знаменателю. Он сам называл себя "печальником", но был и великим миролюбцем. Читая стихи Басё, следует помнить одно: все они коротки, но в каждом из них поэт искал путь от сердца к сердцу.Перевод с японского В. Марковой, Н. Фельдман.

Басё Мацуо , Мацуо Басё

Древневосточная литература / Древние книги

Похожие книги