Бабуля была почти мертва, а я вся взмокла от пота к тому времени, когда запихнула на верхнюю полку наши маленькие чемоданы, и ее сумочку, и мой рюкзак, и мою джинсовую куртку, а бабулину спортивную куртку засунула под сиденье, и тут нам пришлось снова вставать и перекладывать все это, потому что мы сели на неправильные места, и к тому времени, когда мы наконец уселись, бабуля уже даже не смеялась, она просто сидела, положив руки на подлокотники сиденья, и ахала: «Хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о», глядя прямо перед собой и иногда едва улыбаясь мне. Потом она закрыла глаза и издала долгое: «Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о, хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о». Стюардесса сказала, что принесет бабуле воды. Я положила свою руку на ее. Бабуля не реагировала. Я посмотрела на ее грудь. Она двигалась. Принесли воду, но бабуля не сразу ее выпила, а только вздыхала «хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о» с закрытыми глазами. Я подумала, не плеснуть ли ей в лицо. Я просто сидела и держала бабулину воду. Наконец бабуля открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась. Она взяла стакан. Ее рука дрожала. Капли воды падали ей на ноги.
–
– Та-а-а-ак, – сказала она, сделав глоток. Она посмотрела в окно. Весь ряд сидений был в нашем распоряжении. – Ой! Мы все еще на
Мы долго не взлетали. Я забыла магнитные шахматы. Пилот объявил по громкой связи, что у нас технические проблемы.
– О нет! – сказала я. Бабуля рассмеялась.
– Можешь выудить мою книжку, Суив?
Я дала ей кусок книжки. Как бабуля умудряется чуть не умереть от того, что не может дышать, потом узнать, что она в самолете, который, очевидно, разобьется, а потом спокойно читать свою книгу? Она надела очки. Я взяла мамино задание, чтобы делать пометки.
– Все в порядке, Суив, все будет хорошо. Все в порядке.
Она продолжала говорить, что все в порядке, и обнимать меня. Потом она начала тихо петь немецкую песенку, как колыбельную для младенцев. Она звучала так: «
– Я сама, – сказала я. Я сказала бабуле, что у меня нервный срыв.
– Скажи мне, что у тебя на уме, – попросила бабуля. Я сказала ей, что боюсь, что она умрет, что мама сойдет с ума и покончит с собой, что Горд умрет, а папу убьют фашисты и что он никогда не вернется домой, а я навсегда останусь одна, а потом Джей Гэтсби отберет у меня дом, а потом я умру от голода или от того, что меня убьют копы.
Бабуля кивнула. Она положила «Мертвую жару» в сумочку. Снова обняла меня. Она сказала:
– Да, Суив, я тебя понимаю. – Она кивнула головой и уменьшила лицо. Она обнимала меня, ее лицо было маленьким из-за размышлений, пока я не прекратила плакать и не стала снова нормальной. Потом она сказала, что хочет рассказать мне одну историю.
– О чем? – сказала я.
– О маме.
– О маме? У нее есть название?
– Ну, почему бы нам не назвать ее «Правда».
– Правда о маме?
– Ну, – сказала бабуля. – Да и о других вещах. Но в основном о маме.
Мы по-прежнему не взлетали. Я вынула журнал из кармана на сиденье перед собой и открыла его на рекламе, гласившей: «Просто влюблены в комбинезоны». Я положила его обратно в карман. Я посмотрела в окно на землю. Бабуля ждала. Я потянула маленькую шторку окна, чтобы закрыть его, а затем снова открыла. Я видела, как люди в оранжевых спасательных жилетах носятся вокруг самолета на машинках с чемоданами. Я перестала смотреть в окно и посмотрела прямо перед собой.
– Хорошо, – сказала я. – Рассказывай.
– Глава первая, – сказала бабуля. Она посмотрела на меня. Улыбнулась.
– Не обязательно говорить про главы, – сказал я. – Просто рассказывай.
– Хорошо, – сказала бабуля.
Я включила запись на телефоне.
10