Еще когда она ехала сюда, в ней копилось много чувственных, нежных слов, которые она хотела и планировала ему высказать на прощанье. Но сейчас, в эту самую минуту, когда они были наедине, она ощущала такую в себе слабость, что стоило бы ей только начать свои нежные излияния, как она тут же, под воздействием чувственного к нему влечения, выбрала бы жизнь с этим человеком неопределенного будущего и сложного настоящего.
И именно поэтому Вика, под воздействием голоса разума, стремительно выбежала из квартиры, унося с собою всю ту нежность, что питала к нему, но которую так и не смогла ему выразить.
Она сбежала вниз по лестнице растроганная и взволнованна, и тихо заплакала в салоне такси, которое везло ее домой.
На другой день она вылетела в Москву, а еще через пару дней – в Лондон, вместе с Андреем.
__________
После того, как она вышла, в ушах Мансура еще некоторое время раздавался стук ее удаляющихся каблуков, слышалось это последнее «Прощай», звенел щелчок замка, когда она прикрыла за собой дверь. А потом вдруг на него вновь навалилась душевная пустота, мгновенно заполнившаяся мраком отчаянного одиночества.
Вначале влюбленные попадают в поразительно светлый мир. У них свое пространство, свой язык, свой взгляд и свое восприятие. Во всем необъятном мире, среди миллиардов других людей, они бывают одни. Их соединяет и отделяет от всех остальных сознание того, что так хорошо и тонко, как друг друга, их больше никто не сможет понять. Им хорошо и весело вместе, тягостно и невыносимо в разлуке. Все остальное человечество видится им безжизненными силуэтами на сером фоне, абрисами, пустыми очертаниями, которые двигаются и о чем-то говорят. Все, кроме человека любимого, становится неважным и неинтересным.
Но до чего же хрупким и недолговечным порою бывает этот особый, невероятно прекрасный мир отношений.
Любовь, думал он, – как роскошь, как расцветшая культура с изящным искусством – прекрасна, слаба и уязвима перед грубой, варварской силой сомнений, предательства и разочарования. Прекрасно – возвышенное всегда уязвимо, всегда доверчиво открыто. Ведь любовь – это мир, а не война; это смирение, а не принципы; это доверие, а не подозрение; это благоухающий сад, а не суровая крепость.
Но любовь увядающая непременно переходит в войну, с ее подозрениями, обвинениями и печальным исходом, где нет ни победителя, ни побежденного. Потому что тот особый прекрасный мир уже безвозвратно потерян для обоих.
Да, сказал он себе мысленно, это все правильно, это так и есть, но, черт возьми, почему, почему я не могу ее забыть и возненавидеть? Ведь это неправильно все еще ее любить, это глупо и бессмысленно.
Затем он вдруг вспомнил девушку, с которой познакомился в библиотеке. Жизнь, все-таки интересная штука: что-то начинается и кончается ничем в течение одного дня, а что-то, имея такой же итог, тянется месяцами или годами, порождая нежные чувства… Те чувства, которые потом, под воздействием разочарования, превращаются в острое жало, жалящее прямо в сердце того, кто ранее их – эти чувства – испытывал и ими был осчастливлен.
Губы его, от назидательной мысли, вдруг искривились в горькой усмешке. Да, подумал он, селяви. А потом тихо вслух произнес: «Это и есть, черт бы ее побрал, жизнь, – она такова». И он разразился неистовым хохотом, который прекратился так же внезапно, как и начался. Громкий истерический смех в одну секунду был прерван тяжелым ударом печали. Мансур глубоко вздохнул и встал.
Он устал сидеть, устал думать, но деваться было некуда. Спать он не мог – знал, что не уснет. Теперь его уже более ничто и никто в этом чужом городе не держало – вдруг внезапно исчезли все надежды. Он даже поразился той значимости, которая имела Вика для него, поразился той важной роли, которую она играла в его надеждах на жизнь. И вот теперь ее нет, и смело можно идти дальше.
Но теперь, когда, казалось бы, все вопросы, сомнения и надежды отпали, появились другие вопросы, вернее, один вопрос: зачем он едет? Если он, сам того не до конца сознавая, сомневался ехать ему или нет из-за Виктории, и если решил поехать, когда она ушла к другому, то не значит ли это, что он… Он вдруг испугался, что его решение отправиться на войну проистекает не из добровольной готовности принять смерть во имя высшей цели, а что это есть всего лишь некий суицидальный эскапизм – бегство, с помощью смерти, от тягостных условий жизни, завуалированное богоугодной жертвенностью. Он мучительно думал об этом, пытаясь понять истинный мотив задуманного дела и боясь, что он, этот мотив, может быть заключен в неприятии собственной судьбы.