На следующее утро я уже стоял около массивной дубовой двери, окрашенной в бирюзовый цвет. Вокруг ручки ее был обмотан стетоскоп… тот самый, который я купил у старика–еврея. Между тем, это событие меня нисколько не удивило — я только в очередной раз убедился прозорливости правоохранительных органов. Из самого центра двери на меня уставилось два близко посаженных глаза — две цифры, 4 и 1.
Вдоль узкой желтизны коридора туда–сюда сновали толстенькие карлики милиционеры, то и дело задевая бритыми головами мои бедра. Их маленькие ручки крепко сжимали ровные стопки бумаг, которые были похожи на монолитные деревянные постаменты.
Я постучался в дверь. Моментально под нее подсунули записку, которая опять была пропитана мятным ликером. Я наклонился и осторожно поднял ее. «Вы опоздали. Приходите завтра в это же время».
— Но я не опоздал! — удивленно воскликнул я — и тут же дверь бесшумно отворилась.
Я оказался в небольшом кабинете с массивными дубовыми сервантами, до верху набитыми пластмассовыми детскими игрушками. Во всю длину левой стены раскинулся массивный железный стол, за которым восседал худой следователь в милицейской форме и конусовидном клоунском колпаке. Щеки его были густо намазаны гримом, нос — весь в блестках. Выбивавшиеся из–под колпака черные волосы были покрыты бриолином и, оттого, лоснились под светом зеленой люстры на потолке. На столе высилось несколько громадных стопок бумаг, наполовину опорожненная бутылка малинового ликера и блюдце с кошачьим кормом (оно стояло перед следователем; вероятно, до того, как я вошел, он ел из него).
В дальнем углу кабинета на подстилке спала небольшая черная собака, у которой были ампутированы задние лапы. Рядом с ней валялся маленький новогодний колокольчик.
Следователь глядел на меня и улыбался. Пару минут он ничего не говорил. (Он смотрел на меня и поначалу улыбался одними глазами, но потом и губы его растянулись в шутовской улыбке).
Наконец, он произнес:
— Вы все сделали правильно. Все правильно отгадали. Иначе я бы не пустил вас сюда.
— Зачем нужны были подобные уловки?! — воскликнул я удивленно, — тем более, что я догадался о них случайно.
— Так и нужно было, — эхом откликнулся он, — никогда не старайтесь сделать что–то правильно и хорошо — все обязательно сорвется. Забудьте об этом и просто плывите по ничтожному течению человеческой жизни.
Я сказал:
— Ничтожность нашего существования — вещь вполне очевидная. Но свободно и счастливо плыть по течению возможно только в облике предмета.