— Спросите, откуда взялся осел, граждане? Могу доложить. Осел — это я и есть, а Тасия ездит на мне верхом. Вернее сказать, это наш агент, Володимир Добрей, который объезжает мою уважаемую супругу. Пожалуйста, можете ее раздеть, не возражаю. Встань, Тасия, покажись народу! Что там у тебя синеет на шее и на спине и пониже спины? Загонял он тебя, страдалица. Пряжка моя тут ни при чем, с агента и спрос, он честный, чужих квитанций не пачкал!..
За эти дерзости, как закоренелый и нераскаявшийся, схлопотал Кирпидин свои четыре года с хвостиком без всякого тебе снисхождения и отправился копать капал между двумя великими русскими реками.
Уехал Патику «отбывать», и, как водится, с глаз долой — из сердца вон. Никто не удивился, когда агент с портфелем под мышкой юркнул вечерком в калитку к Настасии. Потом перебрался к ней со своим нехитрым скарбом, но вскоре одну за другой подъел полтора десятка Тасииных хохлаток, восемь овечек, двенадцать каракулевых смушек умял, и домик, и коровенку… Спросите, как можно съесть дом со смушками? Запросто: переводишься в другое село или в район на повышение. Что делать хозяйке? Ежели хочет любовь сохранить и мужчину под боком, пусть скоренько распродает барахлишко и поспешает за избранником, как нитка за иголкой…
Однако всегда найдется палка, что метит в твое колесо. Появились колхозы, канули в небытие агенты-уполминзаги. А когда прахом пошло нажитое, пристроилась Анастасия уборщицей и посудомойкой в столовую райцентра.
После амнистии пятьдесят третьего пришел Кирпидин обратно. Посаженый отец Филимон отписал по старой памяти, что никто не ждет Скридонаша, дом продан, бывшая законная за агентом увязалась и с той поры о ней ни слуху ни духу. Патику было все равно куда идти. «Хоть не на пустое место вернусь, в Леурду, — рассудил Кирпидин. — По крайности к соседу загляну. То-то обрадуется: «Ба, Скридонаш, душа пропащая! Садись на завалинку, рассказывай. Хорошо на воле-то, а? Держи стакан, с возвращеньицем!» Вернусь, как кукушка по весне. Своего гнезда не вьет, по чужим бедует, зато и родные места не забывает. Лес зеленый — ее гнездовье… Полетаешь, Скридонаш, по садам-огородам, подашь голосок, кто-нибудь да отзовется на твое «ку-ку». Пойдет весть гулять по селу: живехонек Кирпидин, здоровехонек, холода его не заморозили, сугробами не завалило».
Подоспел апрель, и потянуло кодрянина Скридона в родные края. Нет, не к Тасииной юбке топал стриженный под машинку Кирпидин — по лесному приволью сердце изныло, по рослым травам. Худющий, но одетый чисто и по тем временам сносно, Скридон ни к соседям не постучал, ни к Филимону. Прямым ходом двинул в правление, прокуковать там о прибытии.
— Вижу, товарищ председатель, вы человек просвещенный. Пришел я, как Ион Роатэ к мудрому Водэ-Куза, и говорю: «Боярин плюнул мне в лицо, ваше величество». Хочу посмотреть, поцелует меня председатель, как сам великий Водэ?
Председатель дернул подбородком, точно запряженная в дорогу лошадь с туго затянутой подпругой, — с войны у него тик остался, после контузии в танке.
— Ишь, герой… Откуда такой взялся?
Колхозный председатель, родом из-под Хотина, мужик был крепкий, под два метра ростом. На пухлом лице, белом, как творожный колобок, голубели добрые, лукавые глаза.
— Каким ветром к нам занесло? — хитро прищурившись, переспросил председатель: — Давай выкладывай, что ты за птица, а то мне недосуг.
— Что за птица? — и вопросом на вопрос: — А разве я сам на себя не похож? Милицейские разговоры, простите, председатель.
Скридону перевалило за четыре десятка, но нравом был так же дерзок и язвителен в речах.
— Знаете речку нашу, Кулу? Осенью по долине ветер гоняет сухие будылья и перекати-поле. Гоняет, пока не приткнутся они где-нибудь в низинке — видали, верно? Вот я и есть такое перекати-поле, и вчера ночевал с собратьями-колючками в прошлогодней колхозной скирде…
У председателя снова подбородок дернулся. Хмыкнул:
— Вижу, с наскоку не даешься, так мы до вечера с тобой не управимся. Короче, чего хочешь?
— Из тюрьмы, председатель, по амнистии вышел. Я к вам как к человеку справедливому… Документы в порядке, справка, вот, характеристика тоже. Штукатурное дело знаю, земляные работы, грамоту получил за ударный труд, сторожем работал.
— На все руки мастер, как погляжу. А ну, пойдем со мной!
В тот день председатель Семен Данилович Гэлушкэ — так его звали — отпустил кучера, у того похороны были в доме, поминки. Семен Данилович хотел поспеть в МТС, подписать договоры на трактористов — близилась косовица, уборка зерновых. Так Скридон очутился на подводе рядом с председателем, с вожжами в руках.