Неистовость страсти проявляется в неистовости же стиха. Недаром Б.Пастернак утверждал, что Цветаева сразу обрела свой неповторимый голос: идущий от неповторимой силы страсти. Поразительна, например, «Поэма Конца», где накал безудержного чувства передан в жутком ритме — не только в ритме стиха, но и в синтаксическом ритме фразы, диалога героев, который накладывается на стих, противоречит стиху, сливается со стихом:
Рта раковинная щель
Бледна. Не усмешка — опись.
— И прежде всего одна
Постель.
— Вы хотели: пропасть
Сказать? — Барабанный бой
Перстов. — Не горами двигать!
Любовь, — это значит…
— Мой.
Я вас понимаю. Вывод?
____________
Перстов барабанный бой
Растёт. (Эшафот и площадь.)
— Уедем. — А я: умрём,
Надеялась. Это проще! (1,422).
Или нескончаемое синтаксическое плетение от строфы к строфе:
— Я этого не хотел.
Не этого. (Молча: слушай!
Хотеть — это дело тел,
А мы друг для друга — души
Отныне…) — И не сказал.
(Да, в час, когда поезд подан,
Вы женщинам, как бокал,
Печальную часть ухода
Вручаете…) — Может, бред?
Ослышался? (Лжец учтивый,
Любовнице, как букет,
Кровавую честь разрыва
Вручающий…) — Внятно: слог
За слогом, итак — простимся,
Сказали вы? (Как платок,
В час сладостного бесчинства
Уроненный…) — Битвы сей
Вы — Цезарь. (О, выпад наглый!
Противнику — как трофей,
Им отданную же шпагу
Вручать!) — Продолжает. (Звон
В ушах…) — Преклоняюсь дважды:
Впервые опережён
В разрыве. — Вы это каждой? (1,423).
Фальшивое лицемерие, игра расставания переданы виртуозно — со всеми репликами и сопровождающими невысказанными сознаваниями, с несовпадением
Поэмы Цветаевой — особая стихия. Не отваживаясь на их подробный разбор, труднопереносимое погружение в хаос страстей, ограничимся мнением исследователя (А.И.Павловского):
«Среди произведений чешского периода особо выделяются ‘'Поэма Горы” и “Поэма Конца” (1924). Эту своеобразную лирико-трагедийную поэтическую дилогию Б.Пастернак назвал “лучшею в мире поэмой о любви”. В её сюжете краткая, но драматическая история реальных взаимоотношений, связанных с увлечением Цветаевой эмигрантом из России Константином Радзиевичем. Поэмы интересны не только тем, что история любви передана в них с исключительной драматической силой, но и удивительным сочетанием в них любовного романа с саркастической нотой обличения мещанской, сытой и самодовольной повседневности, буржуазного строя, уродливых отношений, смещающих истинные человеческие ценности.
…Саркастическая нота, прозвучавшая в поэме-дилогии, появлялась в стихах Цветаевой периода эмиграции довольно часто. Она пишет “Поэму заставы” (1923) — о бедственном положении рабочих и о растущей ненависти нищих к сытым. Разоблачению филистерства посвящена большая поэма “Крысолов. Лирическая сатира” (1925), построенная на немецком фольклоре. В поэме “Лестница” (1926) Цветаева создаёт символический образ Лестницы человеческого бесправия. Символичен и образ сна-пожара в финале поэмы.
…Одним из наиболее драматичных произведений парижского периода была “Поэма Воздуха” (1927) — её в равной мере можно назвать “Поэмой Удушья” или “Поэмой Самоубийства”. Да и все её поэмы эмигрантского периода отмечены знаком Рока и Трагедии. Таковы не только “Поэма Воздуха” или “Крысолов”, но и поэмы “С моря” (1926), “Попытка Комнаты” (1928), “Новогоднее” (1927), “Красный бычок” (1928), “Перекоп” (1929, напечатана в 1967). Мотив Рока характерен и для трагедий на античные темы: “Ариадна” (1924, опубл. под назв. “Тезей” в 1927) и “Федра” (1927, опубл. в 1928)»26
.Примем этот вывод: в целом он верен.
Не станем вчувствоваться в образную ткань многих созданий Цветаевой: она порою отталкивает — как отталкивает описание любви девушки и упыря в поэме “Молодец” (1922): сама Цветаева ведь призналась, что не Богу служила, когда писала о той любви. Или как отталкивает поэтизация безудержной страсти тринадцатилетней девочки к семидесятипятилетнему старику Казанова в драматической поэме “Феникс” (1922). И т. д. Здесь страсть — на грани извращения. Именно в этом автор высматривает прежде всего высокую трагедию своих героев. Вольному воля.
И, повторим, всё, что описывает Цветаева в большинстве своём может быть отнесено ко всем временам. Она — нарочито вне времени.
Лишь одно: прорывающаяся тоска по родине — могла случиться лишь в вынужденной эмиграции. И тоска эта — тоже страсть: до ощущения полной погибели родной страны, а с нею — и собственной гибели:
С фонарём обшарьте
Весь подлунный свет.
Той страны на карте—
Нет, в пространстве — нет.
Выпита как с блюдца:
Донышко блестит!
Можно ли вернуться
В дом, который — срыт?
Заново родися!
В новую страну!
………………..
Вёрст,
Той, где на монетах —
Молодость моя,
Той России — нету.
Как и той меня (1,287–288).
Тоска по родине прорывается резким надрывным ритмом:
Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина—
Судьбина
Горькая.
Рябина—
Седыми
Спусками…
Рябина!
Судьбина
Русская (1,303).
Хочется сбросить, отказаться от той тоски, обмануть всех и себя: нет её!
Тоска по родине! Давно
Разоблачённая морока!
Мне совершенно всё равно—