Этот факт всегда немного озадачивает, особенно когда вспоминаю, что до этого никогда не вязала пледы, не считая первых попыток для кукольных домиков. Я вязала всякое, что только можно представить, часто просто чтобы получить представление, как устроена какая-то вещь, или чтобы доказать себе, что я могу: авоська для покупок; напольный пуфик, набитый полотенцами, такой тяжелый, что я не могу поднять его одной рукой; обвисший верх от купальника-бикини, в котором мои сиськи выглядят, как вчерашние блины.
Очарование этих экспериментов – в процессе, в укрощении повседневных вещей: «О, так
Так вот, плед. По сути, это самая простецкая вещь, которую только можно связать. Просто бесконечные ряды, вперед и назад, до бесконечности. Разве тут могут возникнуть какие-то проблемы после всех часов, затраченных на изучение укороченных рядов и закрытия петель на трех спицах? И разве «афганы» не были хлебом насущным моей бабушки? Это мой самый ранний пример того, что может сделать человек, вооружившись одним лишь крючком для вязания и кучей пряжи? Все детство я провела в окружении рукодельных пледов – моя бабуля (мама моего отца) тоже их делала, связав для нашей семьи красивое покрывало, простеганное красной и золотой тканью с одной стороны. Это также могло означать, что у меня не было острой необходимости добавлять еще один плед к тому множеству пледов, которые уже были в нашей семье, но это никогда не останавливало меня от изготовления большего количества шарфов, свитеров и носков, чем один человек разумный будет в состоянии износить за всю свою жизнь.
Может быть, часть этого отвращения к пледам относилась к их неизбежной простоте – вязание пледа не казалось задачей, достойной меня. Конечно, это займет примерно вечность, но в провязывании ряда за рядом нет ничего захватывающего.
Кроме того, нельзя завернуться в плед, пойти в нем на улицу и благосклонно улыбаться на восторженные восклицания: «Ты
Не поймите меня превратно, я всегда была любительницей пледиков. У всех нас, троих детей, были свои особенные одеяльца. Мое было розовое, с овечками с одной стороны (мне хотелось бы думать, что это стало предвестником многих тысяч долларов, которые я потрачу на шерсть, когда вырасту) и простеганное белой тканью – с другой. Это была такая разновидность нежности, которая ощущается всей кожей.
Я называла его «мой одеяльчик» и таскала с собой повсюду вместе со старым плюшевым львом по кличке Глория. Глория раньше принадлежала маме и весила почти три с половиной килограмма, причина стала понятна, когда однажды случайно (как я думаю) отрезала хвост и обнаружила, что игрушка набита не ватой, а твердыми белыми бусинами. Я отчетливо помню, как тайком решила искупать Глорию в бассейне моей бабули. Она утонула.
«Мой одеяльчик», однако, был священен. Мне нравилось сворачиваться под ним калачиком и носить его как накидку, и строить из него многочисленные «крепости». Больше всего я любила расстегнуть молнию на пододеяльнике и уютно устроиться внутри с книгой, в этом убаюкивающем теплом пространстве. Еще до того, как я узнала хоть что-то о ткани или пряже, мне нравилось создавать эти крошечные миры, в точности соответствующие моим требованиям.
Но мое стремление к уюту никогда не сравнится со стремлением Морайи.
Восклицание «Уютно!!!» стало практически ее коронной фразой – с обязательным погружением в самые мягкие подушки дивана или в груду только что высушенного постельного белья. Ее рвение к удобству непреодолимо, как у собаки, натасканной на розыск трюфелей, она руководствуется им в выборе свитеров-оверсайз и свободных штанов на эластичной резинке, которые все равно выглядят симпатичнее, чем вся моя одежда вместе взятая, плюс огромное множество разнообразных пончо. Морайя облачалась в свои мягкие безопасные пространства с выдохом облегчения.