А вот как я узнала о том, что внутреннее не всегда равновелико внешнему.
Наша ватага, бегая по улице, любила заглядывать в низкие оконца производственных помещений. Ведь мы уже понимали, что в комнаты заглядывать нехорошо, к тому же окна жилых квартир, хотя и располагались тоже низко, были занавешены плотными шторами. Зато окна всякого рода контор были открыты взгляду прохожих. Ярко освещенные электричеством полуподвалы просматривались насквозь, как залитые светом аквариумы.
Так мы обнаружили, что в скромном двухэтажном доме на углу (Ср. Подьяческая, дом?1) размещается фабрика по изготовлению клавишных инструментов. До той поры я видела пианино мельком, в комнате у соседей, и оно казалось мне инструментом, похожим на барабан – только барабанчиков – клавиш – было много. Так вот: замерев перед низкими окнами ярко освещенного цеха, прилипнув любопытными носами к стеклам, я впервые увидела «раздетые» пианино – без ящика.
Пианино стояли, как скелеты без кожи: открытые взору струны, молоточки, деревяшки, обклеенные фетром. Этот цех оказался для меня в сто раз интереснее сломанной игрушки. Очередное открытие: музыкант ударяет по клавишам-барабанчикам, а играют, оказывается, молоточки, стуча по струнам.
Через несколько лет, когда я уже ходила в средние классы школы, цех по изготовлению пианино куда-то переместился, а в просторном полуподвале поставили ряды швейных машин. Теперь, заглядывая в низкие окошки, мы видели работниц в одинаковых темных косынках, повязанных узлом позади шеи. Склонившись над машинками, они строчили полотняные бюстгальтеры – теперь здесь располагался филиал швейной фабрики «Трибуна». Эта перемена профиля производства синхронно совпала с годами моего отрочества – вот она, сакральная Книга Перемен – я только-только начала обращать внимание на дамское нижнее белье. И помню как нас, на тот момент одиннадцатилетних девчонок, смешили горы готовой продукции. Чашки лифчиков нам казались необъятными: мы ни за что бы не поверили, что всезнающие небеса показывают наше будущее.