Читаем Рассказы о Бааль-Шем-Тове полностью

На исходе субботы снова послал за ним гвир, может, вспомнил что. И сие досаждало праведнику весьма, когда то и дело спрашивали его: «Так ты вспомнил? Так ты вспомнил?» – а он не помнил. И сел реб Яаков в своей комнате, и заплакал, и сказал себе: «Может, Небесам не угодно, чтобы я разбогател или чтобы рассказывал здесь истории из [жизни] Бешта, ибо не случайно все это. Раз так, вернусь-ка я домой». И послал к нему гвир [сказать], чтобы подождал до вторника, если же не вспомнит ничего, пусть возвращается домой. Просидел реб Яаков до вторника и ничего не вспомнил. И пошел проститься с гвиром, чтобы ехать домой. И выдал ему гвир от щедрот своих приличное вознаграждение. И полез реб Яаков на телегу и тут вспомнил грозную историю из [жизни] Бешта. И вернулся реб Яаков в дом гвира и послал слугу своего сказать тому, что вспомнил случай, что дорогого стоит. И послал за ним гвир, и привели его в комнату, и сказал: «Поведай-ка мне». И поведал ему реб Яаков такую историю:

«Однажды перед их праздниками[260] был Бешт озабочен весьма в течение всей субботы и места не находил дома у себя. И сразу же после третьей трапезы велел запрягать лошадей и взял с собой трех человек, и меня среди них. Уселись мы в телегу и ехали всю ночь, и никто не знал, что это за поездка такая и куда мы держим путь. На рассвете приехали мы в один большой город. И встали кони у одного большого дома, двери же и окна в доме были закрыты. И велел Бешт постучать в дверь. И вышла одна старуха и стала кричать, мол, что вам здесь надо, хотите, чтобы вас повели на казнь, ведь всякого еврея, стоит высунуть ему нос из дома своего, сразу зарежут христиане, ибо это день их праздника. А ежели не находят еврея на улице, то бросают жребий, и на какого еврея выпадет, тому и мстят за своего мессию. И горе тому, на кого укажет их жребий, волокут его из дома на улицу и мучают мукой жуткой, пока он не умрет. И бросили они жребий накануне, и выпал он на сына раввина, ибо знают христиане, что в сей день евреи опасаются выходить на улицу. Теперь же, как только увидит кто из христиан, что приехали евреи из Польши, то всех вас поведут на смерть, и нам тоже будет плохо из-за вас. Поспешите же и бегите из города. Так кричала старуха, плача и голову закрывая руками. Однако Бешт не обратил на нее внимания, и вошел в дом, и поднялся в верхние покои, и велел внести вещи в дом. А бывшие в доме все лежали попрятавшись, никто и слова не говорил, ибо напуганы были весьма. А старуха перечила Бешту с воплями и подвываниями, Бешт же вовсе ей не отвечал. Только снял завесу с одного окна, встал в окне и стал смотреть на улицу. А старуха – снова кричать, зачем снял завесу, а он не обращал внимания на нее. И увидел Бешт, что на городской площади стоит большой помост, и три ступени ведут к нему, и великая толпа собралась вкруг помоста, и ждали епископа. И спустя немного времени раздался звон многих колоколов, возвещавших о появлении епископа.

А Бешт все стоит в окне и смотрит. Вдруг позвал меня и сказал: “Яаков, иди позови епископа, чтобы немедля зашел ко мне”. Услышав слова его, содрогнулись все бывшие в доме и чуть не испустили дух. И подняли крик на него: “Что ты делаешь, дурень, еврея посылаешь на смерть, ведь толпа разорвет его в клочья!” И премного проклинали его в горечи своей. Но он не обратил на них внимания и крикнул: “Яаков, быстро иди, не бойся”. Я же знал посылающего меня, знал, что знает он, что делает. И пошел без страха на площадь, и подошел к помосту, и никто мне и слова не сказал. И сказал я епископу по-еврейски: “Бешт зовет тебя к себе”. И сказал епископ: “Скажи ему, что после проповеди приду к нему”. Вернулся я к Бешту. Бывшие же в доме видели через щелки в запертых ставнях, что я был у помоста и говорил с епископом. Видели и поражались. И поспешили все к учителю, чтобы просить у него прощения. Но он не слушал их, как не слушал и в первый раз. Когда же я донес ему ответ епископа, закричал на меня: “Иди еще раз и скажи ему, чтобы пришел немедля и не был глупцом”. Возвратился я к помосту, и вот: он уже начал проповедь. Я потянул его за одежду и передал ему слова Бешта. И сказал епископ народу: “Ждите, еще немного, и я вернусь к вам”. И пошел за мной. И пришел со мной к Бешту. И пошли они в отдельную комнату, и закрыли дверь за собой, и оставались там около двух часов. Затем вышел Бешт и велел запрягать лошадей, и уехали мы оттуда. А что сталось с епископом, я не знаю. Также и название города не знаю я до сего дня, и Бешт не сказывал мне. Так теперь я вспомнил сей случай, и тому уже лет десять, как это было».

Перейти на страницу:

Похожие книги

Смерть сердца
Смерть сердца

«Смерть сердца» – история юной любви и предательства невинности – самая известная книга Элизабет Боуэн. Осиротевшая шестнадцатилетняя Порция, приехав в Лондон, оказывается в странном мире невысказанных слов, ускользающих взглядов, в атмосфере одновременно утонченно-элегантной и смертельно душной. Воплощение невинности, Порция невольно становится той силой, которой суждено процарапать лакированную поверхность идеальной светской жизни, показать, что под сияющим фасадом скрываются обычные люди, тоскующие и слабые. Элизабет Боуэн, классик британской литературы, участница знаменитого литературного кружка «Блумсбери», ближайшая подруга Вирджинии Вулф, стала связующим звеном между модернизмом начала века и психологической изощренностью второй его половины. В ее книгах острое чувство юмора соединяется с погружением в глубины человеческих мотивов и желаний. Роман «Смерть сердца» входит в список 100 самых важных британских романов в истории английской литературы.

Элизабет Боуэн

Классическая проза ХX века / Прочее / Зарубежная классика
Дочь есть дочь
Дочь есть дочь

Спустя пять лет после выхода последнего романа Уэстмакотт «Роза и тис» увидел свет очередной псевдонимный роман «Дочь есть дочь», в котором автор берется за анализ человеческих взаимоотношений в самой сложной и разрушительной их сфере – семейной жизни. Сюжет разворачивается вокруг еще не старой вдовы, по-прежнему привлекательной, но, похоже, смирившейся со своей вдовьей участью. А когда однажды у нее все-таки появляется возможность вновь вступить в брак помехой оказывается ее девятнадцатилетняя дочь, ревнивая и деспотичная. Жертвуя собственным счастьем ради счастья дочери, мать отказывает поклоннику, – что оборачивается не только несчастьем собственно для нее, но и неудачным замужеством дочери. Конечно, за подобным сюжетом может скрываться как поверхностность и нарочитость Барбары Картленд, так и изысканная теплота Дафны Дюмурье, – но в результате читатель получает психологическую точность и проницательность Мэри Уэстмакотт. В этом романе ей настолько удаются характеры своих героев, что читатель не может не почувствовать, что она в определенной мере сочувствует даже наименее симпатичным из них. Нет, она вовсе не идеализирует их – даже у ее юных влюбленных есть недостатки, а на примере такого обаятельного персонажа, как леди Лора Уитстейбл, популярного психолога и телезвезды, соединяющей в себе остроумие с подлинной мудростью, читателю показывают, к каким последствиям может привести такая характерная для нее черта, как нежелание давать кому-либо советы. В романе «Дочь есть дочь» запечатлен столь убедительный образ разрушительной материнской любви, что поневоле появляется искушение искать его истоки в биографии самой миссис Кристи. Но писательница искусно заметает все следы, как и должно художнику. Богатый эмоциональный опыт собственной семейной жизни переплавился в ее творческом воображении в иной, независимый от ее прошлого образ. Случайно или нет, но в двух своих псевдонимных романах Кристи использовала одно и то же имя для двух разных персонажей, что, впрочем, и неудивительно при такой плодовитости автора, – хотя не исключено, что имелись некие подспудные причины, чтобы у пожилого полковника из «Дочь есть дочь» и у молодого фермера из «Неоконченного портрета» (написанного двадцатью годами ранее) было одно и то же имя – Джеймс Грант. Роман вышел в Англии в 1952 году. Перевод под редакцией Е. Чевкиной выполнен специально для настоящего издания и публикуется впервые.

Агата Кристи

Детективы / Классическая проза ХX века / Прочие Детективы