Так что главная особенность российской экономики заключается в другом — в том, что государство в лице своих административных органов является основным центром принятия решений относительно деятельности крупнейших негосударственных предприятий. Ключевые хозяйственные решения в негосударственном секторе делаются по меньшей мере с оглядкой, а чаще всего — в прямой зависимости от мнения высшей государственной бюрократии.
Тезис о якобы подчиненности государственного аппарата воле крупных частных собственников«олигархов» — это, по большому счету, откровенный миф. Даже в чисто хозяйственных вопросах большого значения (стратегия хозяйственной экспансии, выбор стратегических партнеров, крупные слияния и поглощения и т.д.) последнее и решающее слово остается за иерархами государственной бюрократии. Именно они в конечном счете решают судьбу важнейших сделок и инвестиционных проектов, а подчас — и личную судьбу их исполнителей и инициаторов. Другими словами, речь идет не о подчинении государства крупнейшим частным собственникам, а о
Определяя олигархию в 1990-е годы как слияние бизнеса и власти, в котором после 2000 года формально победило чиновничество, а по существу — узкокорыстный бизнес.
В настоящее время можно констатировать, что с формальной стороны олигархами являются высшие государственные чиновники, однако государственная политика по своему содержанию и стилистике в значительной мере представляет собой превращенные «бизнес-отношения», то есть некий политически беспринципный «торгово-закупочный» политический процесс.
При таком взгляде, кстати говоря, никого не должна вводить в заблуждение кажущаяся огромной разница в богатстве между высшими чиновниками и элитой делового мира. Во-первых, эта разница не столь велика, как кажется. Просто в силу специфики своего положения первые склонны не афишировать публично размеры личного благосостояния (как и из любого правила, из этого, конечно, тоже есть исключения).
Во-вторых, в основе опубликованных экспертных оценок личных состояний крупных фигур делового мира лежат грубые оценки капитализации подконтрольного им бизнеса, но обращение этой капитализации в реальные деньги сопряжено с множеством проблем и условий, немаловажную роль среди которых играет и согласие государства на продажу того или иного крупного бизнеса новому инвестору. При этом в качестве конечного покупателя — стратегического инвестора — в большинстве случаев может выступать только иностранная компания, что лишь еще больше усложняет продажу активов, высоко оцениваемых рынком. Наличие в структуре собственности частных бизнес-групп активов, предназначенных для военного производства, возможность классификации рыночных позиций затрагиваемых предприятий как монопольных, да и просто «соображения национальной безопасности» всегда могут дать бюрократии возможность и повод помешать процессу продажи активов и, соответственно, превращения состояний крупнейших частных «олигархов» из виртуальных в реальные.
В-третьих, неоднозначный характер приватизации бывшей крупной государственной собственности и множество других факторов, вносящих неопределенность в право собственности, представляют собой постоянный и удобный повод для перераспределения собственности одних крупных предпринимателей и их групп в пользу других или (чаще всего опосредованно) в пользу самой государственной бюрократии. Другими словами, бюрократические «олигархи» имеют все возможности в течение очень короткого срока оказаться (при желании) преуспевающими бизнесменами, чьи состояния были бы вполне сопоставимы с состояниями «классических» олигархов.
Наконец, в-четвертых, критерием главенства в системе взаимоотношений должны быть не размеры личной собственности, а положение в механизме принятия решений, определяющих размеры и состояние основных компаний, действующих в экономике.