Вечером 7 апреля я наконец-то смог поесть и попить воды. А также команда из трех человек явилась допросить меня в моей камере. Меня расспросили обо всем, о чем я говорил с Санкарой, и я ответил все, о чем меня спросили. В заключение я попросил прощения у Президента республики. Команда возвращалась каждый день в течение целой недели. В этом неизвестном доме, где меня держали более недели, меня допрашивали двенадцать раз. Меня заставляли повторять и меня поправляли, как будто я готовился исполнить поэму. Я не знал, какой был день, но я должен был повторять правильные показания, готовясь к выступлению перед СМИ и в суде. 7 апреля, выпив стакан воды, я попросил бумагу, чтобы написать то, что я обещал Директору Президентской администрации. Когда мне дали бумагу и ручку, я написал. Не останавливаясь. Сразу тридцать две страницы. В большей части моего письма я объяснял, почему я так сильно критиковал власть. Мне понадобилось объяснить конфликт с Нгарамбе, Генеральным Секретарем РПФ, по поводу моих авторских прав. Я объяснил также мое несогласие с речами Бампорики и методами, которыми он проводил клеветническую кампанию против меня, и в завершение я просил прощения у Президента. «Даже преступники преображаются, даже геноцидеры прощаются и реинтегрируются в Правительство, Господин Президент, даже Савл становится Павлом», писал я в завершении моего очень длинного письма. В том же письме мне нужно было объяснить смысл моей песни «Igisobanuro cy’Urupfu», которая стала причиной ярости президента… На самом деле, я в этом письме проповедовал прощение и Примирение.
Этим вечером мне дали одеяло. В ночь с 7 на 8 апреля под одеялом я долго плакал, и мне стало намного легче. 9 апреля мой телефон вернули в дом, где я содержался. Он звонил, не переставая. Шеф-инспектор Атанас, у кого он был, каждый раз, когда телефон звонил, спрашивал меня, кто это. И это не прекращалось.
Он пришел в мою комнату с пистолетом в руке, показал мне экран телефона, который звонил. Я посмотрел и сказал: «Это моя мать».
– Ок, ты можешь поговорить со своей мамой, но ты ей скажешь, что всё хорошо, но ты занят. Понял? Будь краток и… поставь на громкую связь.
– Алло, мама! Как ты?
– Дитя моё, ты где? Не могу связаться с тобой два дня.
– Всё нормально, мама! Я занят.
– Занят чем?
– Поминовением.
– Но тебя не было на стадионе. Где ты был?
– Всё нормально, мама. Я занят.
Нужно было прекратить.
Сразу же другой звонок. Моя сестра. Мне также позволили поговорить с ней и сказать ей только, что я занят.
Трижды звонила Стефании Альетти. В Кигали она работала на Международное Радио Франции – RFI и на Агентство Франс-Пресс – AFP. Когда телефон звонил, офицер полиции смотрел на имя и спрашивал, кто это. Я сказал ему, что это подруга журналистка.
– Ок, ты можешь взять трубку, но включи громкую связь.
– Алло, Стефи!
– Кизито, как дела? Ты знаешь, что все беспокоятся?
– Ах, так.
– Ну, да. Я думала, что увижу тебя на стадионе седьмого, но тебя там не было. Что произошло? Где ты сейчас?
– Я в Кигали.
– Да, но где точно?
Тогда я задал этот вопрос офицеру полиции рядом со мной. И Атанас мне ответил: «Хорошо, ты можешь сказать: Кимхурура».
– Да, Стефи. Я в Кимхуруре.
– Я могу тебя увидеть? На две минуты?
– Нет. Я так не думаю.
– Но где ты на самом деле был 7 апреля? – Я объясню тебе.
– Но нужно, чтобы я увидела тебя, это на самом деле срочно. Это личное дело. – Жаль, Стефи! Я должен повесить трубку.
Хоть я и не мог ответить ей определенно, мне понравились ее вопросы, поскольку они разрушали планы полиции. И я думал, что она поняла, что я не свободен, это точно.
Через две минуты после ее звонка другой звонок с французского номера. Это Соня Руали, другая журналистка RFI. Она мне сказала, что я должен непременно согласиться на встречу с Стефании, иначе она от меня не отстанет.
Глава журналистов RFI в нашем регионе, которая делала прекрасно свою работу, несмотря на очень трудные обстоятельства.
После разговора с Соней офицер, что держал мой телефон, проявил свою власть, сказав: «Журналисты RFI звонят, не переставая».