Читаем Руанда: принять примирение. Жить в мире и умереть счастливым полностью

Вечером 7 апреля я наконец-то смог поесть и попить воды. А также команда из трех человек явилась допросить меня в моей камере. Меня расспросили обо всем, о чем я говорил с Санкарой, и я ответил все, о чем меня спросили. В заключение я попросил прощения у Президента республики. Команда возвращалась каждый день в течение целой недели. В этом неизвестном доме, где меня держали более недели, меня допрашивали двенадцать раз. Меня заставляли повторять и меня поправляли, как будто я готовился исполнить поэму. Я не знал, какой был день, но я должен был повторять правильные показания, готовясь к выступлению перед СМИ и в суде. 7 апреля, выпив стакан воды, я попросил бумагу, чтобы написать то, что я обещал Директору Президентской администрации. Когда мне дали бумагу и ручку, я написал. Не останавливаясь. Сразу тридцать две страницы. В большей части моего письма я объяснял, почему я так сильно критиковал власть. Мне понадобилось объяснить конфликт с Нгарамбе, Генеральным Секретарем РПФ, по поводу моих авторских прав. Я объяснил также мое несогласие с речами Бампорики и методами, которыми он проводил клеветническую кампанию против меня, и в завершение я просил прощения у Президента. «Даже преступники преображаются, даже геноцидеры прощаются и реинтегрируются в Правительство, Господин Президент, даже Савл становится Павлом», писал я в завершении моего очень длинного письма. В том же письме мне нужно было объяснить смысл моей песни «Igisobanuro cy’Urupfu», которая стала причиной ярости президента… На самом деле, я в этом письме проповедовал прощение и Примирение.

Этим вечером мне дали одеяло. В ночь с 7 на 8 апреля под одеялом я долго плакал, и мне стало намного легче. 9 апреля мой телефон вернули в дом, где я содержался. Он звонил, не переставая. Шеф-инспектор Атанас, у кого он был, каждый раз, когда телефон звонил, спрашивал меня, кто это. И это не прекращалось.

Он пришел в мою комнату с пистолетом в руке, показал мне экран телефона, который звонил. Я посмотрел и сказал: «Это моя мать».

– Ок, ты можешь поговорить со своей мамой, но ты ей скажешь, что всё хорошо, но ты занят. Понял? Будь краток и… поставь на громкую связь.

– Алло, мама! Как ты?

– Дитя моё, ты где? Не могу связаться с тобой два дня.

– Всё нормально, мама! Я занят.

– Занят чем?

– Поминовением.

– Но тебя не было на стадионе. Где ты был?

– Всё нормально, мама. Я занят.

Нужно было прекратить.

Сразу же другой звонок. Моя сестра. Мне также позволили поговорить с ней и сказать ей только, что я занят.

Трижды звонила Стефании Альетти. В Кигали она работала на Международное Радио Франции – RFI и на Агентство Франс-Пресс – AFP. Когда телефон звонил, офицер полиции смотрел на имя и спрашивал, кто это. Я сказал ему, что это подруга журналистка.

– Ок, ты можешь взять трубку, но включи громкую связь.

– Алло, Стефи!

– Кизито, как дела? Ты знаешь, что все беспокоятся?

– Ах, так.

– Ну, да. Я думала, что увижу тебя на стадионе седьмого, но тебя там не было. Что произошло? Где ты сейчас?

– Я в Кигали.

– Да, но где точно?

Тогда я задал этот вопрос офицеру полиции рядом со мной. И Атанас мне ответил: «Хорошо, ты можешь сказать: Кимхурура».

– Да, Стефи. Я в Кимхуруре.

– Я могу тебя увидеть? На две минуты?

– Нет. Я так не думаю.

– Но где ты на самом деле был 7 апреля? – Я объясню тебе.

– Но нужно, чтобы я увидела тебя, это на самом деле срочно. Это личное дело. – Жаль, Стефи! Я должен повесить трубку.

Хоть я и не мог ответить ей определенно, мне понравились ее вопросы, поскольку они разрушали планы полиции. И я думал, что она поняла, что я не свободен, это точно.

Через две минуты после ее звонка другой звонок с французского номера. Это Соня Руали, другая журналистка RFI. Она мне сказала, что я должен непременно согласиться на встречу с Стефании, иначе она от меня не отстанет.

Глава журналистов RFI в нашем регионе, которая делала прекрасно свою работу, несмотря на очень трудные обстоятельства.

После разговора с Соней офицер, что держал мой телефон, проявил свою власть, сказав: «Журналисты RFI звонят, не переставая».

Перейти на страницу:

Похожие книги

120 дней Содома
120 дней Содома

Донатьен-Альфонс-Франсуа де Сад (маркиз де Сад) принадлежит к писателям, называемым «проклятыми». Трагичны и достойны самостоятельных романов судьбы его произведений. Судьба самого известного произведения писателя «Сто двадцать дней Содома» была неизвестной. Ныне роман стоит в таком хрестоматийном ряду, как «Сатирикон», «Золотой осел», «Декамерон», «Опасные связи», «Тропик Рака», «Крылья»… Лишь, в год двухсотлетнего юбилея маркиза де Сада его творчество было признано национальным достоянием Франции, а лучшие его романы вышли в самой престижной французской серии «Библиотека Плеяды». Перед Вами – текст первого издания романа маркиза де Сада на русском языке, опубликованного без купюр.Перевод выполнен с издания: «Les cent vingt journees de Sodome». Oluvres ompletes du Marquis de Sade, tome premier. 1986, Paris. Pauvert.

Донасьен Альфонс Франсуа Де Сад , Маркиз де Сад

Биографии и Мемуары / Эротическая литература / Документальное
Чикатило. Явление зверя
Чикатило. Явление зверя

В середине 1980-х годов в Новочеркасске и его окрестностях происходит череда жутких убийств. Местная милиция бессильна. Они ищут опасного преступника, рецидивиста, но никто не хочет даже думать, что убийцей может быть самый обычный человек, их сосед. Удивительная способность к мимикрии делала Чикатило неотличимым от миллионов советских граждан. Он жил в обществе и удовлетворял свои изуверские сексуальные фантазии, уничтожая самое дорогое, что есть у этого общества, детей.Эта книга — история двойной жизни самого известного маньяка Советского Союза Андрея Чикатило и расследование его преступлений, которые легли в основу эксклюзивного сериала «Чикатило» в мультимедийном сервисе Okko.

Алексей Андреевич Гравицкий , Сергей Юрьевич Волков

Триллер / Биографии и Мемуары / Истории из жизни / Документальное
Актерская книга
Актерская книга

"Для чего наш брат актер пишет мемуарные книги?" — задается вопросом Михаил Козаков и отвечает себе и другим так, как он понимает и чувствует: "Если что-либо пережитое не сыграно, не поставлено, не охвачено хотя бы на страницах дневника, оно как бы и не существовало вовсе. А так как актер профессия зависимая, зависящая от пьесы, сценария, денег на фильм или спектакль, то некоторым из нас ничего не остается, как писать: кто, что и как умеет. Доиграть несыгранное, поставить ненаписанное, пропеть, прохрипеть, проорать, прошептать, продумать, переболеть, освободиться от боли". Козаков написал книгу-воспоминание, книгу-размышление, книгу-исповедь. Автор порою очень резок в своих суждениях, порою ядовито саркастичен, порою щемяще беззащитен, порою весьма спорен. Но всегда безоговорочно искренен.

Михаил Михайлович Козаков

Биографии и Мемуары / Документальное