Читаем Счастливый новый мир полностью

Наш сладкий грех орудьем нашей кары.

Греховная постель, где наш отец

Тебя зачал, ему отлилась тем,

Что он лишился глаз.

И Эдмонд ему отвечает — вы помните, он тяжко ранен, он при смерти:

Да, это так.

Замкнулся круг: я здесь, и я повержен.

Ну, что вы об этом скажете? Не сдается ли вам, что Бог все еще вершит делами мирскими, карает и воздает?

— Вы так думаете? — вопросом на вопрос ответил Прави­тель. — Но в нашу эпоху вы можете сколько угодно пре­даваться всем сладким грехам без всякого риска, что любов­ница вашего сына когда-нибудь вырвет вам глаза. "Замкнул­ся круг: я здесь, и я повержен". Но что бы делал в наши дни этот самый Эдмонд? В наши дни он сидел бы в пнев­матическом кресле, одной рукой обнимая за талию девуш­ку, а другой взявшись за набалдашник на подлокотнике, и жевал бы себе спокойно резинку с половыми гормона­ми да смотрел бы чувствилище. Да, боги правы. Именно так. Но их свод законов им в конечном счете диктуют люди — те люди, которые управляют обществом. Творя свой суд, Провидение прислушивается к указаниям людей.

— Вы уверены? — спросил Дикарь. — Вы вполне уверены, что Эдмонд, сидящий ныне в пневматическом кресле, не­сет не такую же суровую кару, какую понес когда-то Эдмонд, смертельно раненный и истекающий кровью? Да, боги пра­вы! Разве они не превратили его сладкие грехи в орудие его вырождения?

— Вырождения? До какого же состояния он, по-вашему, выродился? В чем вы усматриваете его вырождение? Он примерный гражданин: счастливый, работящий, потребля­ющий товары массового производства. Конечно, если судить его по меркам не нашего общества, а какого-нибудь друго­го, то, может быть, отчасти правомерно было бы утверждать, что он выродился. Но если вы судите о каком-нибудь явле­нии, вы должны пользоваться системой ценностей, соотно­симых с этим явлением. Нельзя играть в Электромагнитный Гольф по правилам Шмеля-Центрифуги.

— Но ценности отнюдь не утверждаются чьей-то держав­ной волей, — возразил Дикарь. — Ценности вечны. Они сохра­няют свое достоинство тем, что они неизменно высоки сами по себе, — тем, что над ними не властны ни люди, ни время.

— Ну, ну, что вы! — воскликнул Мустафа Монд. — Тут уж вы, пожалуй, чересчур загнули.

— Если бы вы дозволили себе помышлять о Боге, вы бы не дозволили сладким грехам развратить вас и довести до вы­рождения. У вас появилась бы осмысленная причина терпели­во сносить превратности судьбы и действовать отважно, по велению своей совести. Я не раз видел такое у индейцев.

— Да, конечно, у них вы это видели, — сказал Муста­фа Монд. - Но ведь м ы - т о не индейцы. В наше время никаких превратностей судьбы цивилизованному человеку сносить не приходится. Что же до действий по велению совес­ти, то не дай Форд, чтобы ему взбрели в голову подобные мысли! Да ведь если бы люди стали действовать по собствен­ному усмотрению, весь наш общественный порядок полетел бы вверх тормашками!

— А как же самоограничение? Будь у вас Бог, у вас была бы и причина для самоограничения.

— Но промышленная цивилизация возможна лишь при условии отмены всякого самоограничения. Каждый может и должен потворствовать своим желаниям и поддаваться любым искушениям — разумеется, в пределах, установлен­ных гигиеной и экономикой. В противном случае колеса общественного механизма перестанут вращаться.

— Но должна же быть причина для соблюдения целомуд­рия,— сказал Дикарь, слегка краснея.

— Целомудрие означает страсть, целомудрие означает неврастению. Но страсть и неврастения означают неустой­чивость. А неустойчивость означает гибель Цивилизации. Невозможно создать прочную, долговечную Цивилизацию без того, чтобы люди могли предаваться множеству сладких грехов.

— Но Бог есть источник всего, что есть благородного, прекрасного и героического. Будь у вас Бог...

Перейти на страницу:

Похожие книги