Наверно, в рукописи его основательно копались… И эти вставки беспардонные, святотатственные пассажи о правоверных и призывы к мусульманам перейти под стяг христианства, – это все исходило от дона Альваро, это его предложения.
Что его связывало с этими людьми? Где родная душа, которой можно довериться до конца? Преклонить голову… найти участие… понимание… прощение… Да, да, и прощение… Он не безгрешен… Но разве вокруг одни ангелы небесные?..
От Анны никаких вестей.
Королева изорвала последнюю весточку-ниточку от нее.
Где теперь Анна, что с ней, – неизвестно.
Утешься тем, что ты завершил свой труд, Орудж-бей, говорил он себе. Ты исполнил свой долг. Свою миссию. Ты представил Европе свою историческую родину, поведал, как мог, насколько сумел, об истории Сефевидской державы, написал о родословной шахов, о ратных деяниях, о доблести и героизме кызылбашей в борьбе за самостояние, за честь и достоинство народа…
…мы описывали только то, что видели сами во время наших путешествий, ничего не прибавляя, чтобы понравиться, и ничего не убавляя, чтобы не вызвать недовольства, поэтому мы говорим:
…Молва о нем обошла страну. По указу Филиппа Третьего экземпляры книги были розданы библиотекам, церковным хранилищам, монастырям, школам. Со временем ее переведут на итальянский, французский, немецкий, фламандский языки.
Но на его родине о книге не узнают. Не переслать ли на родину несколько экземпляров с помощью купцов – компаньонов венецианского друга Николаса? Увы… Никто бы не понял истинный подоплеки антиисламских вставок в книге, не мог бы знать о том, что эти пассажи сделаны под диктовку придворного настоятеля. Возможно, кто-то и переслал в Персию экземпляры его труда. Да хотя бы сам Гусейнали-бей, глава миссии. И в таком виде книга успела бы вызвать соответствующую реакцию и ярость правоверных соотечественников.
Возникла мысль: написать новый вариант книги на фарси и отправить на родину. В шахский дворец. Построение книги виделось ему в иной пропорции с предпочтительным вниманием к испанскому периоду своей жизни, описанию христианских нравов и уклада, а также некоторых приключений, случившихся с ним…
Эта идея чуть рассеяла ощущение безысходности и одиночества. Забрезжила надежда восстановить разорванную связь с родиной.
В этих чувствах он забылся сном.
Наутро он вспомнил свои вчерашние размышления, выстраивая практическую сторону дела.
Решил до начала нового труда отправиться в Валенсию, – ему казалось, дух матери, витающий над ее родным городом, внушит ему силы…
Путь в Валенсию можно было проделать двояким способом: верблюжьим караваном, которым пользовались мавры. Но, в отличие от юга, в здешних краях они проявлялись редко.
Он избрал почтовую связь, – карету. Оповестил двор о своем намерении, во избежание разнотолков. Дон Альваро не возражал, сказав, что возрадовать душу своих родителей – долг каждого христианина.
XXIV
Поездка в Валенсию. маленькая Химена
…Лампочки в моем гостиничном номере начали помаргивать. Я-то думал, что электричество «шалит» только в моем далеком городе. Свет отключается, плачут любители бразильских сериалов, кусают локти футбольные телезрители, ищут свечи нерасторопные хозяйки, молодежь высыпает на улицы, и тень Эдисона усмехается над электрическими начальниками. И вот, пожалуйста, накаркал: свет погас. Мне пришлось прервать записи. И снова – свет! Ура! Я завершил писанину в блокноте и вложил блокнот в кармашек саквояжа. Блокнот надежнее: туда не влезет никакой хакер.
Дежурная по этажу сообщила, что завтра в 8 утра истекает срок моего пребывания в отеле. Я кивком головы дал понять, что знаю и без ее напоминания. Спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. Хотел было заказать хорошенькую испаночку, да раздумал… Адюльтер на чужбине порой чреват решеткой. Не говоря уже о домашнем скандале.
Уже давно свечерело, а я ничего еще не поел. Спустился в ресторан. И на тебе: закрыто. Кто-то арендовал зал.
Какая-то чета отмечала энную годовщину свадьбы. Может, серебряную, может, еще какую драгоценную.
Вышел на улицу.
Местный
У меня, честное слово, слюнки потекли. Побродил вокруг отеля. Свет горел только в одном из баров. Оттуда доносился хохот и реплики на непонятном языке.
Я не решился войти и поплелся к себе.