– Гм! Гм! – в сердцах буркнул начинающий романист – фельетонист, уклоняясь от жаркого творческого спора с живописцами, явными дилетантами в изящной литературе и тем более в суровом газетном деле, и принялся яростно всё зачеркивать в своём розовом блокноте свинцовым карандашом.
А живописцы лихо и радостно продолжили свою лихорадочную работу кистями, с лихвой расходуя краски и не обращая внимания на брызги, с шипением летящие на смокинги. Ах, в творческих мечтах художников на эвти смокинги летели с шипением брызги шампанского в кабинете директора Третьяковской галереи!..
И как раз к концу сей лихорадочной, многообещающей художественной работы шахматный матч тожде стал подходить к концу. По количеству фигур явно выигрывал доброумный Добрыня, чему он бурно обрадовался, в азарте отбросив всякое вежество.
– Добре! – воскликнул Добрыня. – Ну очень добре, черт побери! Чпок, чпок!
Дедушка страшно нахмурился, сглотнул слюнки и принялся шептать себе под нос:
– М-м-м, чмок, чмок! Кушать хочу – и обедать пора! Скушать его или не скушать? Скушать или не скушать, чмок, чмок, чмок, чмок, чмок, чмок?
– Шо ты там бормолишь*, добренький дедушка? Чпок, чпок!
– Да нишо! Кушать хочется, Добрынюшка! Спасу нет – как, ёшкин кот! Чмок, чмок!
Дедушкина вша глянула мрачно и тут же обомомлела, однозначно! От страха чуть было не околела, понимаешь! Впрочем, не будем больше о страшном...
– А-а-а! Доброе дело, доброчестный дедочка! Как раз время обеда – полдень! Доброприятного тебе аппетита! Чпок, чпок!
– Спасибо на доброприятном слове! Вот чичас пальцами щелкну – и кое-кого, понимаешь, скушаю, ёшкин кот! М-м-м, чмок, чмок! Будет мне очень доброприятно!
– Добрыня, а Добрыня! – по доброте душевной прошептал на ухо доброму богатырю Ивашка и достал из кармана белого докторского халата толстенную красную клизму – жупел капитализма.
– Шо, добронравный Иванушка? Чпок!
– Оглянись на болельщиков, ёшкина кошка!
– Прости, некогда мне! Ну оглянулся! И шо, добрейший Иванушка? Чпок!
– Знаешь, кто они такие?
– Не знаю и знать не хочу! А кто, добротворивый Иванушка? Чпок!
– Кто, кто! Похрусты, вот кто! – и Иванушка-дурачек показал Добрыне красную клизму – жупел капитализма.
– А-а-а! Знаю, шо добрейшие похрусты, ну и шо? Ты шо ж думаешь, я похрустов не видал, доброушлый Иванушка? Чпок!
– Ёшкина кошка! А знаешь, как они стали похрустами?
– Чпок! Не знаю и знать не хочу, добросиянный Иоанн! А как?
– Все они выиграли у дедушки в шахматы! – и Иванушка-дурачек показал Добрыне клизму – жупел капитализма.
– Чмок, чмок! – с аппетитом пожевал губами дедочка и незамедлительно закивал утвердительно, и похрусты закивали тожде.
– Фи! Как эвто не комильфо, понимаешь! – возмущенно закричали три художника и один романист – фельетонист, тут же к эвтому прибавивший мрачно: – Однозначно!
– Ик! Ай, ой! Спасибо, добросердый Иван, чьто вовремя предупредил! Век твоей доброты не забуду! Чпо... Нет, больше не чпок!
И Добрыня тут же поддался дедушке.
– Чпок, чпок, чпок, чпок, чпок, чпок! – одну за другой рубил дедушка Добрынины фигуры.
Добрыня швидко проиграл партию, так чьто Иван вынужден был убрать красную клизму – жупел капитализма в карман белого докторского халата, благоухающего «Тройным одеколоном».
Сияющий дедушка тут же предложил сыграть ещежды* добренькую партейку.
– Ой, мамочки! Ик! – мрачно воскликнул Иванечка и с шумом вскочил со скатерти-самобранки.
– Извини, доброчестный дедушка, не могу – спешу! – хмуро сообщил богатырь, собрал шахматы в корбочку и с грохотом вскочил со скатерти-самобранки, а коробочку, понимаешь, сунул в карман штанов. – Треба помочь доброхраброму Илье Муромцу! Ведь он гонится за недобромирным Соловьем-разбойником, разгильдяем и матерщинником! Мне нужно срочно ехать, щобы свернуть шею эвтому треклятому Соловью: хрясь, хрясь! Дозволь мне откланяться, будь так добр!
– Но ты ведь не можешь ехать, понимаешь! – возразил дедочка и с треском в суставах вскочил со скатерти-самобранки. – Твой коняшка ножки в земле увязил, ёшкин кот!
– М-да-а-а! Що делать? Що делать, добрейший дедушка?
– Що делать? Що делать? Надоть подумать, Добрынюшка, однозначно!
– Подумай, подумай, добродумный дедушка!
– Иван! – вскричал дедушка недолго думая.
– Я! – Иван вытянулся перед дедушкой по стойке смирно. – Ну шо ишшо?
– Ёшкин кот! Изволь подобрать с земли скатерть-самобранку, стряхнуть сор, сложить скатергу в короб, сбегать в избу и положить короб в сервант!
– Эвто в какой сервант?
– В тот самый!
– Шо, в тот самый, в стиле бидермайер?
– Яволь, в стиле бидермайер!
– В стиле бидермайер... В стиле бидермайер?.. Ах, в стиле бидермайер, понимаешь! – заинтриговано закричали три художника и один романист – фельетонист, тут же к этому прибавивший смачно: – Однозначно!
– Ах, в стиле бидермайер! – хлопнул себя по лбу Иванушка. – Как это стильно, ёшкина кошка! Однозначно, понимаешь!
– Фи! – презрительно закричали три художника и один романист – фельетонист, тут же к этому прибавивший очень, очень и очень смачно: – Ты в энтом ну ни шиша не понимаешь, трождызначно!
– Ага! Ну, изволь, Ваня, изволь, ёшкин кот!