Читаем Тысяча и одна ночь. В 12 томах полностью

И это еще не все. Он велел принести себе барана, зарезал, собрал кровь, вынул желудок, наполнил его этою кровью и положил его себе на живот под платье, так чтобы походить на беременную женщину. Потом зарезал двух цыплят, вынул зобы, наполнил каждый теплым молоком и приложил к каждой груди, чтобы они казались набухшими, как у женщины, которая вот-вот родит. И для того чтобы еще более походить на женщину, он положил себе сзади несколько накрахмаленных салфеток и устроил себе таким образом крепкий и огромный зад. После такого превращения Живое Серебро медленными шагами направился к лавке Зораика, торговца жареной рыбой, между тем как прохожие, встречая его, восклицали: — Йа Аллах! Какой толстый зад!

По пути Живое Серебро испытывал неудобство от царапавших ему спину накрахмаленных салфеток и кончил тем, что кликнул погонщика, сел на осла со всевозможными предосторожностями, чтобы не раздавить наполненный бараньей кровью пузырь или полных молока два зоба. В таком виде подъехал он к лавке торговца жареной рыбой, где действительно увидел висящий у входа кошелек и Зораика, жарившего рыбу и посматривающего одним глазом на рыбу, а другим следящего за покупателями и прохожими. Тогда Живое Серебро сказал погонщику:

— Йа аль-Гаффар![57] Как хорошо пахнет жареная рыба, и мне, как беременной женщине, вдруг сильно захотелось этой рыбы! Принеси мне одну поскорей, чтобы я сейчас же могла съесть ее, иначе я непременно рожу здесь, прямо на улице!

Погонщик остановил осла перед лавкой и сказал Зораику:

— Дай мне поскорее жареную рыбу для этой беременной женщины; от запаха жареного у нее заметался ребенок и грозит выскочить преждевременно!

Старый плут ответил:

— Подожди немного. Рыба еще не прожарилась. Если же ты не можешь ждать, то поворачивай оглобли!

Погонщик сказал:

— Дай мне одну из тех, что выставлены!

А торговец ответил ему:

— Эти не продаются!

Потом, не обращая более внимания на погонщика, помогшего мнимой беременной сойти с осла, а затем подойти и опереться на прилавок, Зораик, улыбаясь привычной улыбкою людей своего ремесла, запел, как поют разносчики, предлагая товар:

О блюдо тонких лакомок! О мясоИскристых рыбок! О серебро и злато,Что можем мы купить на медный грош!В счастливом масле жаренные рыбки!О лакомок излюбленное блюдо!

Но в то время как Зораик расхваливал свой товар, беременная женщина вдруг громко вскрикнула, кровь потоком хлынула из-под ее одежды и наводнила лавочку.

— Ай, ай! Ой, ой! Плод чрева моего! Ай, спина у меня ломается! Ай, утроба моя! Ах, дитя мое!

При виде всего этого погонщик закричал Зораику:

— Вот видишь, борода ты зловещая! Говорил я тебе! Не хотел дать ей рыбы, вот и случилось! Ты ответишь за это и Аллаху, и мужу ее!

Тогда, несколько встревоженный этим происшествием, Зораик, боясь выпачкаться в крови, которая лилась из женщины, отодвинулся в дальний угол лавки и на минуту потерял из виду кошелек, висевший у входа. Живое Серебро хотел воспользоваться этим, чтобы схватить кошелек; но не успел он протянуть руку, как во всех углах лавки раздался странный гвалт: звонили колокольчики, погремушки, гремело железо. Зораик подбежал и, увидав протянутую руку Живого Серебра, сразу понял, какую шутку хотели сыграть с ним, схватил увесистый кусок свинца и бросил его в живот похитителя, крича:

— Ах ты, висельник! На вот, получай!

И кусок свинца был брошен с такою силою, что Али покатился на середину улицы, запутавшись в салфетках, вымазавшись кровью, льющейся из бараньего желудка, и молоком, хлещущим из зобов раздавленных цыплят, и чуть было не умер на месте. Однако он все-таки встал и дотащился до дома Ахмеда Коросты, где и рассказал о своей неудавшейся попытке, между тем как прохожие, столпившись у лавки Зораика, кричали ему:

— Да кто ты, купец на базаре или драчун по ремеслу? Если ты купец, то торгуй без всяких фокусов, и убери этот кошелек, вводящий в соблазн, и избавь людей от своей злобы и коварства!

Он же отвечал им с насмешкой:

— Клянусь Аллахом! Бисмиллах![58] Клянусь головой своей и глазами!

Оправившись от полученного сильного удара, Али Живое Серебро не хотел отказаться от своего плана. Он вымылся, вычистился и нарядился конюхом, взял в одну руку пустую тарелку, а в другую — пять медных монет и отправился покупать рыбу в лавку Зораика.

На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что брезжит утро, и скромно умолкла.

Но когда наступила

ЧЕТЫРЕСТА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ НОЧЬ,

она сказала:

Вот подал он торговцу жареной рыбой пять медных монет и сказал:

— Положи мне рыбы в тарелку!

А Зораик ответил:

— Клянусь головою, о господин мой!

И хотел он дать конюху той рыбы, которая лежала на виду, но конюх отказался от нее, говоря:

— Мне нужно горячей!

Зораик же сказал:

— Она еще не изжарена. Подожди, я раздую огонь.

И пошел он в заднюю залу.

Перейти на страницу:

Все книги серии Тысяча и одна ночь. В 12 томах

Похожие книги

Манъёсю
Манъёсю

Манъёсю (яп. Манъё: сю:) — старейшая и наиболее почитаемая антология японской поэзии, составленная в период Нара. Другое название — «Собрание мириад листьев». Составителем антологии или, по крайней мере, автором последней серии песен считается Отомо-но Якамоти, стихи которого датируются 759 годом. «Манъёсю» также содержит стихи анонимных поэтов более ранних эпох, но большая часть сборника представляет период от 600 до 759 годов.Сборник поделён на 20 частей или книг, по примеру китайских поэтических сборников того времени. Однако в отличие от более поздних коллекций стихов, «Манъёсю» не разбита на темы, а стихи сборника не размещены в хронологическом порядке. Сборник содержит 265 тёка[1] («длинных песен-стихов») 4207 танка[2] («коротких песен-стихов»), одну танрэнга («короткую связующую песню-стих»), одну буссокусэкика (стихи на отпечатке ноги Будды в храме Якуси-дзи в Нара), 4 канси («китайские стихи») и 22 китайских прозаических пассажа. Также, в отличие от более поздних сборников, «Манъёсю» не содержит предисловия.«Манъёсю» является первым сборником в японском стиле. Это не означает, что песни и стихи сборника сильно отличаются от китайских аналогов, которые в то время были стандартами для поэтов и литераторов. Множество песен «Манъёсю» написаны на темы конфуцианства, даосизма, а позже даже буддизма. Тем не менее, основная тематика сборника связана со страной Ямато и синтоистскими ценностями, такими как искренность (макото) и храбрость (масураобури). Написан сборник не на классическом китайском вэньяне, а на так называемой манъёгане, ранней японской письменности, в которой японские слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами.Стихи «Манъёсю» обычно подразделяют на четыре периода. Сочинения первого периода датируются отрезком исторического времени от правления императора Юряку (456–479) до переворота Тайка (645). Второй период представлен творчеством Какиномото-но Хитомаро, известного поэта VII столетия. Третий период датируется 700–730 годами и включает в себя стихи таких поэтов как Ямабэ-но Акахито, Отомо-но Табито и Яманоуэ-но Окура. Последний период — это стихи поэта Отомо-но Якамоти 730–760 годов, который не только сочинил последнюю серию стихов, но также отредактировал часть древних стихов сборника.Кроме литературных заслуг сборника, «Манъёсю» повлияла своим стилем и языком написания на формирование современных систем записи, состоящих из упрощенных форм (хирагана) и фрагментов (катакана) манъёганы.

Антология , Поэтическая антология

Древневосточная литература / Древние книги
Пять поэм
Пять поэм

За последние тридцать лет жизни Низами создал пять больших поэм («Пятерица»), общим объемом около шестидесяти тысяч строк (тридцать тысяч бейтов). В настоящем издании поэмы представлены сокращенными поэтическими переводами с изложением содержания пропущенных глав, снабжены комментариями.«Сокровищница тайн» написана между 1173 и 1180 годом, «Хорсов и Ширин» закончена в 1181 году, «Лейли и Меджнун» — в 1188 году. Эти три поэмы относятся к периодам молодости и зрелости поэта. Жалобы на старость и болезни появляются в поэме «Семь красавиц», завершенной в 1197 году, когда Низами было около шестидесяти лет. В законченной около 1203 года «Искандер-наме» заметны следы торопливости, вызванной, надо думать, предчувствием близкой смерти.Создание такого «поэтического гиганта», как «Пятерица» — поэтический подвиг Низами.Перевод с фарси К. Липскерова, С. Ширвинского, П. Антокольского, В. Державина.Вступительная статья и примечания А. Бертельса.Иллюстрации: Султан Мухаммеда, Ага Мирека, Мирза Али, Мир Сеид Али, Мир Мусаввира и Музаффар Али.

Гянджеви Низами , Низами Гянджеви

Древневосточная литература / Мифы. Легенды. Эпос / Древние книги