— Я говорю: «В чем же проблема… Где мы их хоронить всех будем?» А он говорит: «Нам дают семь километров на роту». Семь километров фронта. Я говорю: «Ну, ладно». А по нормативам на роту положен километр. Ну бог с ним, полтора мы можем взять, промежутки побольше сделать. Но семь километров на роту, это как? Вот если взять десять машин, это что, по семьсот метров между машинами боевыми? То есть могут даже не видеть друг друга, хотя они должны друг друга поддерживать огнем. Мы понимаем, что нами затыкают какую-то огромную дырку. Просто какая-то трагедия намечается. А командир роты, он старший лейтенант, он выпустился года три или два назад. Совсем молодой парень, ему 27 или 28 лет. И он у меня как у старшего товарища спрашивает: «Что же ты думаешь по этому поводу?» Я говорю: «Давай сейчас соберем сержантов и с ними обсудим, потому что если личный состав наш побежит, то сколько бы нас ни было смелых и храбрых, мы там все ляжем». Вот. «А если личный состав будет стоять насмерть, надо понять, какое у него настроение…» Потому что солдаты видят и слышат, от них же не спрячешь. Им надо доводить все это. А как им объяснить, что твое отделение будет на триста метров растянуто. Надо это как-то объяснять. Мы собираем сержантов, и, к моему удивлению, сержанты говорят: надо, так надо. То есть они полностью готовы. Я говорю: «Ваши солдаты готовы стоять при таких условиях?» Они говорят: «Да. Мы готовы. Даже насмерть». И конечно, даже сейчас я могу сказать, что там были и выпивающие, недисциплинированные, но никто из них в той ситуации не оказался трусом!
— Коллектив слаженный…
Вспомнил, как первый раз прыгал с парашютом Черешнев, уже попрощавшись с жизнью, но не мог упасть лицом в грязь перед товарищами и струсить.
Черешнев: