По роковой случайности человек этот некогда был клиентом Клодия. Он только что видел Цицерона, и его охватила жажда мщения. Указав солдатам дорогу, он посоветовал им поторопиться: Цицерон уже должен был быть недалеко от моря.
Центурион, трибун и солдаты стремглав бросились бежать. Цицерон, находившийся в носилках, услышал топот шагов и лязг оружия.
Он догадался, что все кончено.
— Вот и они, — промолвил он. — Бежать бесполезно; обождите их.
И в самом деле, у рабов, несших тяжелые дорожные носилки, не могло быть надежды оторваться от гнавшихся за ними проворных солдат, которые бежали налегке, да еще подогреваемые жаждой золота.
Цицерон не был рядовой жертвой проскрипций: его голову оценили вчетверо дороже прочих голов.
Рабы остановились.
Уже через минуту палачи окружили носилки.
Цицерон ждал их, подперев, по своему обыкновению, подбородок левой рукой.
Перед лицом опасности этот человек, столь слабый, столь нерешительный, вновь обрел все свое мужество.
Он смотрел на них, не бледнея, и на какое-то время его пристальный взгляд устрашил убийц.
Одни солдаты отвернулись, другие прикрыли лицо.
Геренний с мечом в руке приблизился к Цицерону.
— Твой час настал, — произнес он, — пора умереть.
Цицерон не снизошел до ответа; он лишь высунул голову в окошко носилок.
Это движение означало: «Бей!»
Геренний нанес удар. Будучи опытным человеком, он перерезал Цицерону горло.
Затем от отсек ему голову мечом.
Затем, наконец, он отрубил ему обе руки; на то было особое указание Антония, желавшего получить руку, которая писала филиппики.
Спокойная, мужественная, почти героическая смерть Цицерона искупила его нерешительность при жизни. Антоний взял на себя тяжелейшее бремя — убийство великого человека, и то, что останется от Цицерона, это его несравненные труды, это его величайшая слава.
Убийцы оставили обезглавленное тело распростертым прямо на дороге; рабы были вольны делать с ним все что угодно.
Для палачей цену имели лишь эта голова и эти руки.
Антоний руководил на Форуме выборами должностных лиц, как вдруг какой-то человек, пробившись сквозь толпу, положил к его ногам отсеченную голову и отрубленные руки.
Антоний понял, чья это голова, и закричал от радости.
Затем, повернувшись к присутствующим, он произнес:
— Ну вот, проскрипциям конец! Приколотите эти руки к рострам, а голову отнесите Фульвии.
Толпа застыла в молчании и страхе: она поняла, что это голова Цицерона.
Однако никто не посмел воспротивиться исполнению приказа приколотить его руки к рострам.
Никто не посмел преградить дорогу убийце, который пошел к Фульвии получить награду за свое злодеяние.
Фульвия совершала в окружении своих служанок туалет, когда ей преподнесли этот кровавый трофей.
Как и Антоний, она закричала от радости.
В эту минуту она была уже не женой Антония, а вдовой Клодия.
Она положила себе на колени эту голову, уже обезображенную, но еще узнаваемую, вытянула у нее изо рта язык и пронзила его золотой булавкой, вытащив ее из своей прически.
Этот язык и был подлинным врагом Фульвии: он убил ее первого мужа и обесчестил второго.
Спустя минуту домой вернулся Антоний: он спешил узнать подробности смерти Цицерона.
Подробности эти изложили ему оба убийцы, Геренний и Попилий.
Антонию был известен подлый Филолог, предавший Цицерона, и он знал, сколько всего сделал для этого юнца великий оратор. Антоний приказал выдать предателя Помпонии, жене Квинта, с разрешением делать с ним все что угодно.
Возможно, Антоний испытывал угрызения совести и полагал, что боги удовольствуются этим искуплением.
По слухам, казнь предателя была ужасающей.
Эти проскрипции, эти убийства, эти зверства разверзли пропасть между Брутом и Октавианом, между Кассием и Антонием, и все понимали, что теперь лишь страшная, смертельная битва, в которой одна из противных сторон будет уничтожена, сможет разрешить великий вопрос о власти над миром.
И Брут и Кассий готовились к этой битве.
XXVIII