Три великих полотна, которые он написал до 1840 года, он называл «три резни», и они действительно демонстрируют продолжительный интерес художника к насилию, однако они также иллюстрируют развитие его взглядов. Первая, «Резня на Хиосе» (1824), – одна из тех редких картин, которые до сих пор способны нас взволновать, хотя, как и «Герника» Пикассо, она стала откликом на конкретное событие; и можно только вообразить, чтó она должна была значить для молодого человека в то время, особенно если вспомнить, что она была выставлена на том же салоне, где демонстрировался «Обет Людовика XIII», скучнейшее из успешных полотен Энгра. Негодование Делакруа, как и его ненависть к тирании были искренними, но в некотором смысле общепринятыми, и вторая его резня, «Смерть Сарданапала» (1827), – уже более личная вещь. Бодлер говорил, что это дикарская часть его души, целиком посвященная живописанию его фантазий. Но и это ви`дение не являлось сугубо индивидуальным, поскольку образ плотского неистовства, которое венчает собой насильственная и добровольная смерть, был частью романтического мифа от маркиза де Сада до Акселя.
Третья же резня, «Вступление крестоносцев в Константинополь», могла родиться только в его воображении. После «Сарданапала» прошло десять лет, и взгляды Делакруа на человеческую судьбу претерпели значительное изменение. Он побывал в Марокко и обнаружил там не чувственную свирепость своих фантазий, а древний, исполненный достоинства уклад жизни, который, в его понимании, был более классическим, нежели восковой салонный классицизм. Он сблизился с самыми утонченными умами своего времени: Альфредом Мюссе, Жорж Санд и Шопеном, которого искренне любил, чья музыка была для него блистательной птицей, парящей над бездной. И он развил философию истории, удивительным образом совпадавшую с той, что исповедовали Ницше и Буркхардт. Величайшей иллюстрацией его взглядов стала роспись в Библиотеке Национального собрания, созданная между 1838 и 1845 годами. Наиболее законченной и доступной – «Крестоносцы».
Луи Адольф Тьер заказал эту картину для Версаля, чтобы повесить рядом с колоссальными полотнами барона Гро и Ораса Верне, представлявшими победы Наполеона, и никто, казалось, не заметил иронии Делакруа в выборе сюжета, хотя он предельно ясно раскрыл свой замысел. Он сообщает нам, что не жалеет усилий, чтобы картина могла говорить сама за себя посредством тона и цвета и воздействовала на сознание задолго до того, как будет прочитано название. Колорит «Крестоносцев» мрачный и темный. Небо заволокло дымом, поднимающимся над горящим городом, и группа завоевателей в тени его клубов кажется месивом фиолетового и лилового. Единственное отдохновение для глаза – это голубизна Босфора с несколькими красными парусами, напоминающими отзвуки далекой битвы.
Делакруа. Вступление крестоносцев в Константинополь. Деталь
От других сцен резни «Крестоносцы» отличаются тем, что Делакруа перестал получать удовольствие от насилия. Он утратил веру в варваров. В большинстве его работ на тему «игольного ушка» энергия разрушителей представляется во многих отношениях более ценной, нежели обломки изжившей себя цивилизации, но здесь изнурены и сами завоеватели. Их больше не питает слепая решимость Аттилы с росписи из Национального собрания, они взирают на своих жертв с жалостью и смущением. Покорив цивилизованный мир, они понятия не имеют, что с ним делать дальше. И разрушат его от полнейшей растерянности.