И меня накрыло. Осознание, что я к нему привыкла. Снова. Так быстро. И что даже сейчас, испытывая на него злость, я жадно вглядываюсь в его лицо и пытаюсь понять, что с ним произошло.
Такое ощущение, будто с войны вернулся. Или последние две недели морил себя голодом.
В следующую секунду я уже злилась на себя. И снова на него.
На нас обоих.
– Пойми, Лори, Монтруар нужно было проверить.
Наверное, в тот момент внутри меня что-то лопнуло. Быть может, порвались последние ниточки нервов, и я, едва не зарычав, подскочила к Грейстоку:
– А рассказать мне было нельзя? Не сейчас, а тогда!
Случайно зацепила туалетный столик, больно проехавшись по его краю голенью, и услышала, как с него что-то грохнулось. Что-то явно хрупкое, потому что последующие мои слова слились со звоном разбившегося стекла.
– Все, что со мной происходит, – это не твоя работа, Грейсток. Это не секретное задание, всю информацию о котором нужно ото всех утаивать. Ты называешь меня женой, а ведешь себя со мной так, словно я незнакомка, живущая в доме напротив. Ее можно поприветствовать, ей можно улыбнуться, справиться о ее здоровье и заметить в ее присутствии, какая сегодня чудесная погода. В общем, поговорить с ней о ерунде минуту или две. Но я не незнакомка из дома напротив, а ты пытаешься спрятать от меня
Я все-таки замахнулась, но этот страшно скрытный человек перехватил мою руку. Вырвалась, отскочила, снова напоровшись на злосчастный столик. А в следующее мгновение под моими каблуками захрустела стеклянная крошка.
Грейсток не дал мне увеличить расстояние между нами. Ринулся ко мне, на меня, сверля тяжелым взглядом, а после его слов, больше напоминавших раскаты грома:
– Я только и делаю, что тебя оберегаю, а ты только и делаешь, что показываешь характер! – руки зачесались еще сильнее.
– По-твоему, я должна оставаться спокойной и не показывать характер, после того как ты, вместо того чтобы рассказать мне правду, тащишь в мой дом непонятно кого и превращаешь его непонятно во что?!
– Ты могла бы оставаться взрослой, здравомыслящей женщиной, а не опускаться до мелочной мести, – рыкнули мне в лицо.
В глазах потемнело, и очередная попытка хорошенько ему врезать увенчалась успехом. После этого меня, схватив за плечи, от души толкнули к стене. Прямо к резной консоли, с которой, когда я на нее напоролась, тоже что-то свалилось, не то вазочка, не то статуэтка.
– Что, неприятно, когда издеваются над твоим домом? Все-таки это лишает привычного спокойствия.
Вон как глаза сверкают. Видимо, не понравилась спальня. А может, не пришлась по душе гостиная с психоделическими картинами.
От напускной невозмутимости Кристофера не осталось и следа.
– Над Монтруаром не издевались, его обследовали. Все, что я делал, Лорейн, я делал ради тебя! – В два шага преодолев разделявшее нас расстояние, он схватил меня за руку.
Видимо, опасался, что снова попытаюсь его ударить (и правильно делал) или… да хорд его знает!
– Даже тогда? – Хотела если не ударить, то хотя бы оттолкнуть от себя, да побольнее, но Грейсток держал крепко, прижимая меня не то к стене, не то к себе.
– Тогда тем более, – низкий, глухой голос, и взгляд глаза в глаза.
– Но, как и сейчас, семь лет назад ты не удосужился мне ничего рассказать, – прошипела, подаваясь к нему.
Чувствуя его запах, чувствуя… его.
Пауза, разбившаяся на осколки словами:
– Потому что любил тебя и продолжаю любить.
Прежде чем я успела хоть как-то на них отреагировать, он обхватил мое лицо руками и поцеловал, грубо и жадно. На миг показалось, что я задыхаюсь – от опаляющего прикосновения сухих губ, от скольжения жестких пальцев по коже. Опомниться не успела, как почувствовала, что стена за спиной раскрывается порталом. Не прерывая яростного поцелуя, Грейсток толкнул меня в эту туманную зыбь, шагнув в нее вместе со мной.
Не знаю, где мы оказались. По сторонам не смотрела – не до сторон мне было. Меня как будто отрезало от окружающего мира, а может, он сузился, уменьшился до одного-единственного мужчины. На несколько сумасшедших мгновений Кристофер, как раньше, стал моим миром.
– Прекрати это, – требовательно прошептала в жесткие губы, когда он отстранился, позволяя мне выдохнуть.
И тут же, противореча самой себе, сама к нему потянулась. За поцелуями, по которым скучала безумно. За чувствами, без которых, казалось, все эти годы не жила, а существовала.
Все было как раньше: все эмоции, все переживания. Только сильнее, ярче, опаснее.
Грейсток развернул меня спиной к себе и принялся, не теряя времени, в своей решительно-властной манере расстегивать крючки корсажа. Ну или просто вырывать их с мясом.