Бывало, отче, в Даурской земле, – аще не поскучите послушать с рабом темъ Христовым, аз, грѣшный, и то возвѣщу вамъ, – от немощи и от глада великаго изнемогъ в правилѣ своемъ, всего мало стало, только повечернишные псалмы да полунощницу, да час первой, а болши тово ничево не стало. Такъ, что скотинка, волочюсь, о правиле томъ тужу, а принять ево не могу, а се уже и ослабѣлъ. И нѣкогда ходилъ в лесъ по дрова, а без меня жена моя и дѣти, сидя на землѣ у огня, – дочь с матерью, – обе плачютъ. Огрофена, бѣдная моя горемыка, еще тогда была невелика. Я пришелъ из лесу, зѣло робенокъ рыдаетъ: связавшуся языку ево, ничево не промолытъ, мичитъ к матери, сидя; мать, на нея глядя, плачетъ. И я отдохнулъ и с молитвою приступилъ к робяти, реклъ: «О имени Господни повелеваю ти: говори со мною! О чемъ плачешь?» Она же, вскоча и поклоняся, ясно заговорила: «Не знаю кто, батюшко-государь, во мнѣ сидя, светленекъ, за язык-отъ меня держалъ и с матушкою не далъ говорить: я тово для плакала! А мнѣ онъ говоритъ: “Скажи отцу, чтобы он правило по-прежнему правилъ, такъ на Русь опять всѣ выедете. А буде правила не станетъ править, о немъже онъ и самъ помышляетъ, то здѣсь всѣ умрете, и онъ с вами же умретъ”». Да и иное кое-что ей сказано в те поры было: какъ указ по нас будет, и сколько друзей первыхъ на Руси заедемъ, – все такъ и збылося. И велѣно мнѣ Пашкову говорить, чтобы и он вечерни и завтрени пѣлъ, такъ Богъ ведро дастъ и хлѣбъ родится, – а то были дожди безпрестанно. Ячменцу было сѣено небольшое мѣсто, за день или за два до Петрова дни, – тотчас вырос, да и згнилъ было от дождевъ. Я ему про вечерни и завтрени сказалъ, и он сталъ такъ дѣлать; Богъ ведро далъ и хлѣбъ тотъчас поспѣлъ. Чюдо-таки: сѣенъ поздо, а поспѣлъ рано! Да и паки, бедной, коварншать сталъ о Божиемъ дѣле. На другой годъ насѣелъ было и много, да дождь необыченъ излияся, и вода из рѣки выступила и потопила ниву, да все розмыло, и жилища наши розмыла. А до тово николи тутъ вода не бывала, – и иноземцы дивятся. Виждь, какъ поруга дѣло Божие и пошелъ страною, такъ и Богъ к нему странным гнѣвомъ! Стал смѣятца первому тому извѣщению напослѣдокъ: «Ребенокъ, де, есть хотѣлъ, так плакалъ!» А я, су, с тѣхъ мѣстъ за правило свое схватилъся, да и по ся мѣстъ тянусь помаленьку