Днем Каменный город напоминает лиссабонскую Альфаму, а ночью — старый Иерусалим. Несмотря на огромную разницу в длине исторической перспективы, у этих мест есть общее свойство: подсветка, подслеповатое свечение темноты — рыжеватое, розоватое, синеватое. Именно оно переносит тебя в иной контекст, в отдаленно-захватывающее «там и тогда». В качестве туристической приманки лабиринт узких пешеходных улочек, напичканный всевозможным брик-а-браком, действует настолько безотказно, как если бы тут срабатывал какой-нибудь природный инстинкт. Как будто такой лабиринт — одна из физиологических потребностей организма современного хомо туристикус. Выбеленные стены домов, резные деревянные двери и балконы, анфилады внутренних двориков; ряды антикварных лавок и магазинов старой мебели, как в тбилисском Воронцово; огромный продуктовый рынок, толчея торговцев, нищие у входа в медресе, пятиразовый зов муэдзина, прихожане в галабеях и фесках, школьницы в хиджабе-униформе: синяя юбка, бежевый платок. Раскидистое дерево унаби — извечное место свиданий. Ночью по этим неосвещенным улочкам можно бродить беспрепятственно, все опасности — привиденческое уханье, удлиненные тени — не более чем плод шаблонного воображения. Местные жители выходят из дому подышать свежим воздухом, переговариваются вполголоса; бездомные коты, которых здесь несметное количество, бесшумно рыщут в поисках пищи. В темном переулке навстречу нам выступают несколько быстрых фигур. У меня екает сердце, но удирать уже поздно. Ватага подростков. Когда они подходят вплотную, один из них, по-видимому вожак, обращается к нам нежным голосом: «Ас-саляму алейкум! Вы не заблудились? Может быть, вам подсказать, как пройти?»