Корнелию тяготило общество мужа, а его общая нервозность и постоянные срывы на окружающих, впервые за все время семейной жизни, вызывали в девушке стойкое желание убежать к себе в комнату и запереться изнутри. Не легче было переносить и присутствие Армана, который всем своим нахальным, самодовольным видом давал ей понять, что не прочь повторить ту кощунственную пастельную сцену. Девушка играла свою роль посреди мрачного подвала, говорила реплики, смотрела актеру в глаза и, до боли в сердце, мечтала о том, чтобы больше никогда его не видеть. А он был неумолимо близко и, источая терпкий запах мужского парфюма и сигарет, скользил по ее телу сальным взглядом.
Наконец, спустя два часа, первая часть сцены была отснята. Взмокший, но довольный собой Лукаш Чермак объявил десятиминутный перерыв, и уставшая съемочная группа заскрипела ступенями лестницы, поднимаясь вместе с ним на первый этаж. Корнелия дошла до дверного проема подвала и, хищно смотря в спины уходящих мужчин, отступила обратно в темноту. В шелковом мраке, скрипнув металлом, зажегся керосиновый фонарь и бросил на заросшие мхом стены подвала причудливые тени. Первое, что приковало к себе внимание девушки, был старый, покрытый паутиной и пылью граммофон, стоящий в углу на изящном столе с резными ножками. Корнелия подошла поближе и провела ладонью по его мутной поверхности. Из-под слоя грязи, пестрыми красками, тут же вспыхнул причудливый узор, которым был расписан темный деревянный корпус музыкального аппарата. Девушка сразу узнала манеру росписи и впервые за все утро тепло улыбнулась, словно повстречала близкого и ценного друга. Без всяких сомнений, словно точно зная, что сейчас найдет, девушка просунула руку в блестящий медью рупор граммофона и достала оттуда третий грецкий орех, украшенный черным узором. Корнелия тут же раздавила пальцами находку, и в ее руке оказалась записка с парой черных бусин.
За спиной Корнелии заскрипели ступени лестницы, кто-то, не торопясь, спускался в подвал. Девушка смяла записку и вместе с парой черных бусин спрятала ее в карман своего белого платья. Перед Корнелией предстал ее муж с включенной камерой в руках, которая, словно заряженный пистолет, была зловеще наставлена на девушку.
— Изящная вещица, не правда ли? — режиссер, не торопясь, подошел к граммофону, рядом с которым стояла Корнелия. — Я давно ее приметил и уже знаю, в какой сцене использую…
— Да, чудесный музыкальный аппарат…, — девушка, чувствуя на себе тяжелый взгляд мужа, уставилась в пол и нервно обхватила себя руками за плечи, словно ей было холодно.
— Ты все еще сердишься на меня.
— Нет, я не…
— Я же не слепой, Корнелия! — Лукаш Чермак не переставал снимать свою жену на камеру. — И вижу, как ты ко мне охладела! А ведь я думал, что ты выше этого! Я думал, что повстречал человека, для которого искусство значит столько же, сколько оно значит для меня!
— Что? — девушка наконец обратила на мужа свой гневный взгляд. — В том, что происходит, ты винишь меня? Да еще и смеешь сейчас снимать наш разговор на камеру?
Режиссер болезненно отшатнулся назад и уязвленно поморщился, словно от физической боли. Он посмотрел на жену, как на чужого человека, и опустил вниз руку, держащую камеру.
— Я тебя не узнаю. Раньше ты была тихой и покладистой. Раньше ты была моей послушной музой. Объясни, что с тобой происходит, дорогая?
— Время перерыва закончилось, Босс, — прошипела Корнелия не своим голосом, вместо ответа, — время продолжать работу…
Режиссер поправил свою широкополую шляпу и зло ухмыльнулся. Пока в подвал спускалась съемочная группа, муж и его молодая жена пристально и напряженно смотрели друг на друга.