Ну и туземная наследственность прорежется со временем. Энки, подбирая носительниц эмбрионов, на славу постарался, выбрав двух. Одна с мутантным геном 12 q 22 – q 24, который накапливал в сыворотке крови нейротропный яд – фенилпировиноградную кислоту. Туземному потомству обеспечена фенилкетонурия, гиперрефлексия, припадки, микроцефалия и дебилизм.
И у второй присутствовал не менее роскошный букет: паталогия участка длинного плеча 21 хромосомы (21 q+) и короткого плеча Девятой хромосомы – синдромы трисомии. Они преподнесут, в совокупности, прогрессирующую с возрастом мышечную гипотонию, идиотию, косоглазие и сколиоз, настоянные на пороке сердца.
Но все это полезет у потомства с возрастом.
Пока же перед Энлилем прошел парад туземок, чей облик, внешний вид и расторопная смышленость цвели роскошным цветом.
Особенно у двух, отобранных Энлилем, по скромному совету Энки.
Они закончили операцию к полудню – в перекрестьи десятков застекленных мастеровитых взглядов. В них мешались восторг с завистью. Давила всех угрюмо-недоверчивая опаска Энлиля. Энки с женой свершили невиданное до сих пор сотворение нового человеческого вида в двух экземплярах.
Энки откинулся от бинокуляров электронного микроскопа на спинку кресла. Бессильно уронил руки.
Нажал кнопку на подлокотнике и с тихим жужжаньем отъехал от операционного стола. На нем, в тысячекратно увеличенном микромире, за линзами бинокуляра, зеленовато пульсировали в лимфе два зародыша-эмбриона, с заложеной в них гением Энки новой конструкцией.
Энлиль приблизился. Склонился над бинокулярами. Долго и недоверчиво всматривался в два комочка: плоть от плоти, мозг от мозга его.
Сказал Энки:
– Тобою оставлено здесь обещание размножить их в нужном количестве.
– В ответ на твое обещание отправить со мной Лулу и мастеров. Тех, что истекают потом во дворе.
– Когда клонируешь потомство?
– Когда отпустишь всех Лулу?
– Мое слово – это кость гончему псу, загнавшему газель. Глупо жалеть объедки, когда сделана хорошая работа. Все убирайтесь до заката.
– Объедки, собирайтесь! – послал приказ Энки в микрофон для Лулу, толпившихся во дворе. – Господин достаточно обглодал вас, чтобы ваши скелеты отправились со мною в Е RI DU до заката.
Переждав истошный вопль восторга, едва донесшийся сквозь холодный блеск стеклянной стены, закончил разговор с Энлилем, указав на микроскоп и операционный стол:
– Там – продолжение твое в веках. Сейчас два мастера и Нинхурсаг их имплантируют во чрева двух, избранных тобой аборигенок.
– Я сделал все, что мог, и ты получишь вскоре свою суть, улучшенную адаптацией туземок. Клонировать их можно будет через пятнадцать зим, когда закончится формирование организмов.
– Донашивать, рожать, воспитывать их предстоит в Эдеме, где Древо жизни. Ты знаешь повеление АNU: его плоды…
– Не для туземцев и Лулу. И.не тебе, а мне надлежит напоминать об этом.
– Пока готовятся к отбытию Лулу и мастера, я отдохну в саду.
– Перед закатом я отправлю с вами десяток нубийцев для Лулу, как обещал.
Он, наконец, поверил: сбылось! Зародыши продолжат род его в веках.
– Зачем нубийцы? – спросил Энки.
– Их плети укрепляют стены клеток, куда мы заключали бунтарей.
– Оставь нубийцев при себе.
– Тобой растерян страх перед своими Лулу?
– Надежнее плетей и клеток для Лулу стал ужас возвращения к тебе.
Энлиль смеялся.
– Мой братец стал постигать мои законы земного мирозданья.
– Не льсти себе. Законы мирозданья воздвигнуты Создателем. Ты же создал и закрепил законы рабства, налипнувшие на подошву Бога лепешкой свежего дерьма.
– Прощай. Наведываться и следить за ростом эмбрионов буду ежегодно.
ГЛАВА 40
Она пыталась вставить ключ в замок библиотеки одной рукой, удерживая в другой кипу газет, когда кургузая, густая тень, влипнув в стену рядом с дверью, фистульно спросила:
– Где ти была?
Она ойкнула, дернувшись в развороте, ударилась плечом о дужки замка.
Позади стоял Тушхан. Серый спортивный костюм торчал воротником на бычьем загривке, известковой едучестью отблескивали белки глаз на черном блине лица.
– У Ивана Пономарева была. Вам письменно отчитаться об этом, с подробностями, или устным докладом обойдетесь?
Она кипела гневом: всполошенно, пойманным воробьем колотилось в груди сердце.
Он переступил, опустил с плеча спортивную сумку.
– Не нада подробност. Чшетыре чшаса тибя ожидаим. Хотел хабар новост придлагат. Такой один раз за джизня бываит.
Она беззвучно засмеялась.
– Что-то подобное я уже выслушала утром, перед вашим отъездом на соревнование: шестнадцать ковров, кубачинское серебро с золотом и прочее.
– Ковры-мовры, сирибро-мирибро тьфу тепер, – сумрачно отсек Тушхан утренний посул.
– Даже так? Ну, сатир. Разве устоишь перед хабаром, рядом с которым ковры-мовры-тьфу. Заходите.
Они зашли в читальный зал.
– У вас четыре минуты, Тушхан, за четыре часа ожидания. Больше уделить не могу: мне надо Аиду у тети Глаши забрать.
– Слушай сюда, Ирэна-ханум.
Ханум – вся внимание – посмеивалась, свернувшись уютным калачиком в углу топчана, ибо мерцал в душе, благостно согревая костром, перепелами, горячими ладонями сказочно-цирковой Иван… Ванечка.