Сегодня ему стоят памятники в родном Чезенатико, в Эмилии-Романье, на перевалах Колле Фауниера в Пьемонте и Галибье во французских Альпах, и, конечно, на Мортироло, на восьмом километре подъема, где трасса немного выполаживается и можно перевести дух. Но до этого места еще надо доехать: пока же наша группа на полном ходу влетела на брусчатку деревни Маццо у подножия подъема. Там стоял пункт питания, и можно было наполнить бачки водой, но никто не притормозил – так велико было желание скорее начать восхождение. В узких улочках между каменных стен можно было и заблудиться, но дорогу наверх указывала неприметная деревянная табличка на стене церкви с надписью от руки –
Первые пару километров подъема уклоны еще щадящие, до 10%, настоящая крутизна за 15% начинается с третьего километра и не отпускает ни на секунду. Сколько ни езди Мортироло, а привыкнуть к этим градиентам нельзя: трасса узкая и извилистая, проходит в тенистом лесу, и ты никогда не знаешь, что ждет за следующим поворотом – а там оказывается еще круче, а за следующим еще и еще. Дорога закрытая и пустая, даже в обычный день там редко ездят машины, внешний мир перестает существовать, и ты оказываешься один на один с подъемом. Это не столько физическая, сколько ментальная задача: ты должен сказать себе, что доедешь в любом случае, вокруг такие же гонщики, которым так же нелегко, и в самый тяжелый момент не сбросить передачу, а, наоборот, подоткнуть звезду – вырвать себя из седла и заставить проехать пятнадцать—двадцать оборотов стоя, одержав маленькую психологическую победу над собой и над горой.
Мне было тяжело, горло пересохло, ноги молили о пощаде, но было ли это то самое страдание, которое обещают все велосипедные путеводители, рассказывая о Дзонколане и Мортироло? Индустрия массового спорта культивирует идею страдания: анонсы крупнейших марафонов сулят участникам возможность как следует пострадать, в интернете есть приложение для велосипедных тренировок
Я не готов присоединиться к этому хору страдальцев, спорт для меня – вызов, радость, удовольствие, удивление окружающим миром. Все это дается трудом, терпением, иногда и вправду болью. Но боль не является целью и предметом гордости, это всего лишь издержки нашего занятия. А страдание – это надрыв, чувство отчаяния и тщеты; ничего подобного я не испытывал в своей спортивной жизни. Вот и сейчас на Мортироло я ощущал скорее любопытство и азарт: а выдержу ли я? а что там дальше? – и, увидев впереди все ту же вздымающуюся к небу ленту асфальта, ухмылялся и говорил горе: «Ну, давай, подкидывай еще градиент!»
Как и на всех великих перевалах, на подъеме стоят указатели «торнанте», поворотов-шпилек, оставшихся до вершины – на Стельвио их 48, на Мортироло 32, но логику их понять невозможно: то несколько поворотов идут без обозначения, то вдруг номера следуют подряд. Где-то на полпути их ритм упорядочивается, и на одиннадцатом сверху торнанте, за 4 километра до вершины, в тенистом углу стоит памятник Пантани: на каменной стене, укрепляющей вертикальный склон, приделан ржавый лист металла, верхом на котором, словно на велосипеде, стоит знакомая фигура Марко. Как всегда, оскалившись и танцуя на педалях, он оборачивается и бросает озорной взгляд на зрителя, подобно трикстеру, демону, неуловимому духу горы. Под ним ржавая табличка поменьше – с его именем и площадкой для цветов и самодельный плакат, вывешенный фанатами:
– Ciao, Marco! – кричу я, с трудом переводя дух.
– Ciao, ciao, – привычно отвечают волонтеры, стоящие на повороте с бутылками воды. Я поднимаюсь из седла и начинаю крутить с новой силой – я знаю, что одолею эту гору, тем более что градиент понемногу отпускает и елки редеют на подходе к перевалу.