<…> — Здорово, — бубнит Владимир. — Крышка Ларионову и Гончаровой! <…> Пикассо постигнет участь Рембо.
<…> Дни шли за днями. Одержимые экстазом чадородия, в яростном исступлении создавали Бурлюки вещь за вещью. Стены быстро покрывались будущими экспонатами “Бубнового Валета”. Давид продолжал заниматься сложными композициями, в “пейзажах с нескольких точек зрения” осуществляя на практике своё учение о множественной перспективе. <…> Всё — на потребу этому обновленному восприятию мира: и сдвинутая конструкция, и множественность перспективы, и моря чёрного цвета, упразднённого импрессионистами, и свистопляска плоскостей, и неслыханная трактовка фактуры.
С лорнетом в перепачканном краской кулаке, подходит Давид к только что законченному Владимиром пейзажу.
— А поверхность у тебя, Володичка, слишком спокойная…
И медовым голосом обращаясь ко мне, чтобы не задеть самолюбия брата, он излагает свою теорию фактуры. Но Владимир уже не слушает его и пинком распахивает стеклянную дверь, ведущую в парк… Схватив свой последний холст, Владимир выволакивает его на проталину и швыряет в жидкую грязь.
Я недоумеваю: странное отношение к труду, пусть даже неудачному. Но Давид лучше меня понимает брата и спокоен за участь картины. Владимир не первый раз “обрабатывает” таким образом свои полотна. Он сейчас перекроет густым слоем краски приставшие к поверхности комья глины и песку, и — similia similibus — его ландшафт станет плотью от плоти гилейской земли».
Тогда же Людмила Иосифовна спросила озабоченно у Лившица — серьёзно ли то, что делают её сыновья? Не перегнули ли они в этот раз палку?
«Я успокаиваю её. Это совершенно серьёзно. Это абсолютно необходимо. Другого пути в настоящее время нет и быть не может», — отвечает ей Лившиц.
«Рождественские каникулы подходили к концу. Надо было уезжать из Чернянки: Николаю — в Петербург, в университет, мне — в Киев, Давиду и Владимиру — в Москву, на “Бубновый Валет”», — вспоминал Лившиц. «Двадцать штук холстов, плод трёхнедельной работы, просохшие и покрытые лаком, стояли в мастерской, готовые к отправке».
Были среди этих работ и знаменитый написанный Владимиром «Чукурюк», и портрет Бенедикта Лившица его работы, скандальный и уже давно ставший легендарным. Кстати, самому Лившицу портрет не нравился — Михаил Матюшин с возмущением отмечал, что жюри готовившейся в конце 1912 года выставки «Союза молодёжи» обрушилось на эту работу, и сам Лившиц «с наивным упрямством утверждал, что на холсте изображён не он, и поэтому требовал снятия этикетки». Сам же Лившиц в «Полутораглазом стрельце» описал процесс создания портрета с нескрываемыми иронией и удовольствием. Судя по всему, портрет Лившица написал и Давид — в каталоге открывшейся 25 января 1912 года выставки «Бубновый валет» указан и такой.
В начале года в Москве развернулась не совсем понятная публике полемика между участниками объединений «Бубновый валет» и «Ослиный хвост». Более того, они стали конкурировать между собой за внимание со стороны «Союза молодёжи» — каждый хотел иметь дружественную базу в Петербурге. В итоге с «Союзом молодёжи» в начале 1913 года объединится «Гилея» — будет выпущен совместный альманах «Союз молодёжи» (1913, № 3), а в декабре того же года в Санкт-Петербурге будут поставлены спектакли «театра футуристов» — трагедия «Владимир Маяковский» в оформлении Павла Филонова и Иосифа Школьника и опера «Победа над Солнцем» (пролог Хлебникова, либретто Кручёных, музыка Михаила Матюшина, сценография Казимира Малевича).
Ещё до приезда в Москву всюду успевающий Бурлюк побывал в Петербурге. Там с 27 декабря 1911-го по 5 января 1912 года прошёл Всероссийский съезд художников — тот самый, который был упомянут в статье «“Дикие” России». Его самого на съезд не пригласили, однако пригласили сестру Людмилу, забросившую к тому моменту живопись и всецело отдавшуюся воспитанию детей. Николай Кульбин планировал организовать при съезде выставку группы «Треугольник», и Бурлюк даже отправил ему работы, но выставка в итоге не состоялась. Тем не менее Кульбину и Сергею Боброву удалось выступить на съезде с докладами, представившими «левое» искусство.