В 1961 году Давид Бурлюк написал небольшой очерк «О романах поэта», в котором рассказывал обо всех известных ему романах Владимира Маяковского. В очерке есть такие слова: «…Случайные, мимолетные встречи, любовные интриги у Маяковского были неисчислимо часты. С жадностью, с пафосом, с пылкостью юноши, поэт продолжал всю свою жизнь искать новых встреч, открывать новые страницы в книге любви».
О самом Давиде Давидовиче такого очерка не написал никто. Мы будем первыми. Но, безусловно, история романов Бурлюка — чтение гораздо менее захватывающее. Главной любовью всей жизни стала его жена, Мария Никифоровна Еленевская. Маруся, Ма Фея — так он предпочитал называть её в старости. Бурлюк рисовал жену даже не сотни — тысячи раз. Писал и посвящал ей стихи. Предупреждал малейшие желания. Она отвечала ему взаимностью. Собственно, именно она, влюбившись в Бурлюка ещё девочкой, пронесла это чувство через всю жизнь. Бурлюка она боготворила.
Между Давидом и Марусей была немалая разница в возрасте — двенадцать лет. Поэтому, пока она росла, Давид Давидович, безусловно, пытался завязывать романы. Сведений о них немного, постараюсь привести все на сегодня известные.
Первое упоминание о попытке романа я нашёл в дневнике Надежды Бурлюк. Примерно в 1908 году в Херсоне Давид гулял под руку с девушкой по имени Галина. Следующий свидетель — Бенедикт Лившиц. Отношения его с Бурлюком быстро стали приятельскими — об этом говорит хотя бы тот факт, что в переписке они немедленно перешли на «ты», в то время как с Маяковским минимум год после знакомства Бурлюк общался на «вы». Лившиц, конечно, прошёлся в «Полутораглазом стрельце» по внешности Бурлюка — чего стоят только «чрезмерная мешковатость фигуры и какая-то, казалось, нарочитая неуклюжесть движений», сбивающие «всякое представление о возрасте». Или вот это: «В нём явственнее проступает грузное бабьё, гермафродитическое начало, которое всегда придавало немного загадочный характер его отношениям с женщинами, да, пожалуй, и мужским». Я уже приводил слова Лившица о том, что для Бурлюка все женщины до девяноста лет были хороши; упоминал Лившиц и «ночные подвиги» Бурлюков, участие в которых они сваливали на него, и увлечение Давида старшей дочерью управляющего одной из экономий.
«Давиду нравилась старшая сестра, и он обливался родиналом и гипосульфитом, проявляя в ванной наедине с юной раскольницей снимки своих и Владимировых картин. Это была единственная стадия, в которой его интересовала фотография, бывшая в наших устах бранным словом, синонимом передвижничества и “Мира Искусства”. Верный своим всеобъемлющим вкусам, он бросался от одного увлечения к другому, готовый перед первой встречной женщиной расточать свой любострастный пыл», — писал Лившиц.
Невзирая на свой физический дефект, Бурлюк пользовался успехом у женщин. Взять, например, письмо Ольги Розановой сестре Анне от 9 декабря 1912 года: «Сегодня было у меня интереснейшее знакомство с Давидом Бурлюком. Я теперь в него влюблена. Мы жали друг другу руки. Ему очень нравятся мои картины, и он говорит, что открыл во мне звезду. <…> Читает он лекции по разным городам. Молодец! У него какая грудь красивая! Хотя немножко он нахал. Завтра его лекция в Питере. Он мне дал на неё контрамарки. О Давид!»
Следующий наш свидетель — Лиля Брик, писавшая о том, что Давид Бурлюк был влюблён в Марию Синякову: «Синяковых пять сестёр. Каждая из них по-своему красива. Жили они раньше в Харькове. Отец у них был черносотенец, а мать человек передовых взглядов и безбожница. Дочери бродили по лесу в хитонах, с распущенными волосами и своей независимостью и эксцентричностью смущали всю округу. В их доме родился футуризм. Во всех них поочерёдно был влюблён Хлебников, в Надю — Пастернак, в Марию — Бурлюк, на Оксане женился Асеев». С Бурлюком Марию познакомил её будущий муж, Арсений Уречин, также учившийся в МУЖВЗ. Правда, сама Мария Синякова в воспоминаниях утверждала, что Бурлюк, человек «лирический», всё время читавший стихи, был влюблён в её сестру Веру, часто приглашал её в свою студию и рисовал вместе с Маяковским её портреты.
Но самую, пожалуй, детективную историю рассказала в интервью Виктору Дувакину Евгения Ланг. По её словам, Бурлюк не только трижды делал ей предложение «где-то в 12-м году», когда был ещё холостым, но и готов был ради неё бросить семью и предлагал вместе уехать в Америку. Предложение это он сделал, по её словам, уже после окончательного разрыва Ланг с Маяковским, в 1918 году. Вот фрагмент разговора с Дувакиным: