Как ни дружили утес и Айсэт, он взобрался наверх первым. Айсэт не обернулась к золотистой дымке над лесом, чтобы вместе с Шарифом насладиться игрой капель дождя и восходящего солнца. Она смотрела на Дахэ, расхаживавшую в свадебном наряде у пещеры. Теперь, при взгляде на облачение Дахэ в утреннем свете, Айсэт поняла, что сама не сняла белого обрядового платья.
– Не попрощаешься с лесом?
– Ты и его с собой привела?
Два вопроса прозвучали одновременно, схлестнулись клинками.
– Я пришел по собственному желанию.
Шариф улыбался. Дахэ дрожала от гнева и слез. Она выставила вперед руку и крикнула:
– Никто, кроме меня, не войдет в пещеру. Это запрещено. Горный дух накажет вас.
– Он уже нас наказал. – Шариф мягко шагнул к дубу. – Его прихоть разлучает любящие сердца, разбивает семьи. Далеко ли я пройду за тобой или встречу ярость горного духа, едва ступив в пещеру, моя собственная судьба не столь тревожит меня.
– Но я не зову тебя с собой, – Дахэ не собиралась сдаваться.
Айсэт поискала в траве свой красный цветок. Он ушел под землю или его сорвала одна из невест, радуясь участи, что миновала ее?
– Мне разрешение не требуется, – безмятежно ответил Шариф.
Тень Дахэ убегала в пещеру, словно ее уже притягивала темница горного духа. Тень Шарифа пряталась в корнях дуба. Они стояли друг напротив друга, и Дахэ дрожала под взглядом ненужного жениха. Айсэт опередила ее яростную речь:
– У каждого из нас своя причина войти в пещеру. И если встретим там духа, то каждый из нас примет смерть. Не будем спорить, раз уж все равно умирать.
Шариф ухмыльнулся. Поправил кинжал на поясе, оттряхнул полы цыя и почти прыгнул к пещере, ловкий и быстрый, как барс.
– Я согласен, – сказал он.
– А я нет, – огрызнулась Дахэ и вошла в пещеру.
Нежные краски утра стали ярче. Проступили очертания облаков, зазеленел лес, набрались цвета листья дуба.
– Прекрасный день, – повторил Шариф, – я буду тосковать по тебе.
Он пошел следом за Дахэ.
Айсэт глянула на пелену дождя над лесом, на птицу, поднимающуюся от густой листвы по солнечным лучам. И тихо произнесла:
– И я.
– Ты ведь не передумала? – позвали ее из пещеры.
Шариф стоял в полумраке и протягивал руку, ладонью наверх, к Айсэт.
– Втроем веселее. И кто-то же должен спасать меня от нрава будущей жены. Или хотя бы научить с ним справляться?
«Дахэ выпьет тебя до дна, и ты захочешь остаться в пещере», – мысли Айсэт плясали на кончике языка.
Шариф все не убирал руку. Слегка приподнял бровь, словно бы говоря: «Удивлен. Думал, ты первой помчишься в путь».
И она сама так думала: Дахэ будет топтаться у входа и оплакивать судьбу, наконец признав, что ей вовсе не наплевать на свою жизнь, Шариф станет ее утешать. А она, Айсэт, смело войдет в обитель горного духа и крикнет свое имя, чтобы дух знал, что она готова ко всему. Но выходило наоборот. Легко выкрикивать горячие обещания, куда сложнее держаться их.
Айсэт повернулась спиной к дубу, к сомнениям. Свадебное платье еще выделялось в темноте серой тенью – Дахэ ждала их в пещере, сцепив руки у живота.
Лицо Шарифа стер сгустившийся мрак, но отчего-то Айсэт чудилось, что он все еще ухмыляется. Какое-то время кинжал на его боку поблескивал, улавливая солнечные лучи, но совсем скоро темнота поглотила слабые блики. С низкого свода падали редкие капли, они не нарушали тишины: звук звенел короткое мгновение и сразу затихал. Не дробился, не разносился эхом, подсказывая, что пещера полна поворотов, залов и скрытых ходов. Рождался и умирал.
Они шли и шли, почти прижавшись друг к другу. Почти, ведь Шариф, как положено, держался чуть позади. Никто не решался сказать что-то вроде: «Совсем не холодно», «Чувствуете, пахнет тем-то и тем-то», «Ноги устали», «Мне страшно». Холод, запахи, усталость, страх – пещера стерла ощущения и восприятие. Ноги двигались, платья шуршали, позвякивал о застежки кинжал. И все поглощала пустота. В пасти пещеры не нашлось клыков – проросших сверху и снизу окаменевших капель воды и соли. Она представляла собой кокон, в который залетали бабочки, чтобы совершить обратное превращение в гусениц и скрыться в чреве земли.
Голова Айсэт опустела. Мысли, толпящиеся у входа в пещеру, разлетелись. Не припомнить, отчего так долго не заходила под тихий полог. Не разобраться, зачем отталкивала себя от прохлады тьмы в очередной, полный запахов болот и трав, день. Она почти не осознавала, кто идет рядом и почему вообще нужно идти рядом, а не раствориться в стенах. Почему не лечь на пол, что вроде бы и под ногами, но и где-то далеко, и не дать укачать себя, погрузить в сон – пусть идет время, идет жизнь, а Айсэт останется на месте… в тишине… в покое.