Дахэ тоже достался дом из озерного песка. Она стала хозяйкой. Низкую кровать покрывала белая шкура, на плетеных стенах висели ковры. В открытом сундуке лежали одеяла. А на трехногом столике умещались подносы с кашей, пирогами, козьим сыром, спелыми сливами и блюдо с копченым мясом. Дахэ выхватила кусок из подливы, щедро посыпанной травами, затолкала в рот. Взялась за пирог и сразу же выбрала самую крупную сливу, разорвав ногтями желтую кожицу и втянув в себя сок.
– Попробуй и вино, – предложили ей девушки. Они напомнили Дахэ кого-то, других подруг, молодых и прекрасных. Но лица новых и старых товарок стирались, все затмевал голод. Дахэ вылавливала мясо, уплетала пирог, набирала полные ложки каши, позабыв о несчастной белке, добытой для нее Шарифом. Она забыла и о самом Шарифе, и об Айсэт, которую змеи унесли первой. Сделала глоток вина – и сразу опьянела. Рот полнился слюной, голова – песней старухи:
Живот откликнулся на песню и начал расти. Девушки стянули с Дахэ сае, корсет, кафтан, истерзанные ядовитым медом. Облачили в тончайший шелк нижнего платья, в золотой кафтан и широкое платье, вместившее увеличивающийся живот. Старуха пела для сыночка, которого Дахэ носила под сердцем. Дар того, кто погас в ее памяти покинутым костром, зашевелился, откликнулся словам, что обещали ему славную жизнь. Выставил ножку, натянув кожу живота, и мать – она уже почти не помнила свое имя – погладила дитя через ткань платья. Мир сомкнулся внутри нее, не унималось лишь изумление чуду, что разрасталось в ней.
– Ты принесла нам сына, сестрица, – ворковали девушки.
– Ты подаришь его жениху.
– Ты станешь каплей озера.
– Ты вернешься одной из нас.
– Все так, – соглашалась три-бабушка. – Но сперва, сестрица, ты должна нам помочь.
Дахэ, постепенно забывающая, что когда-то жила далеко-далеко от этого дивного места, своих сестер и мудрой их защитницы, обратилась в слух.
– Все что скажешь, три-бабушка. – Она поклонилась старухе.
Вино и еда сделали ее вялой и сонной, живот мешал двигаться. Дахэ переживала, что не сможет больше примерить змеиную кожу, но для три-бабушки она извернулась бы, расшевелилась. Ведь совсем скоро она поможет ее сыну появиться на свет. И Дахэ увидит солнце в мягких кудрях мальчика и с замиранием сердца найдет сходство с его неведомым, но бесконечно любимым отцом.
– Мы ждем гостей, – сказала три-бабушка. – Один из них уже на пороге. Прими, как положено радушной хозяйке. Не обмани ожиданий. Пусть оценит красоту и манеры нашей сестрицы.
Еще две девушки ввели в дом Дахэ мужчину, измазанного грязью и кровью. Дахэ оглядела его. Быть может, вот он – отец ее ребенка?
– Дахэ, – прохрипел мужчина и упал, когда девушки перестали поддерживать его под руки.
Нет, не он ее благословенный жених. Темный и страшный, тенью пробравшийся в ее дом.
– Кого он зовет, три-бабушка? – смутилась Дахэ. – Что делает мужчина в краю невест? Нашему жениху придется не по душе его присутствие.
– Верно, верно, сестрица, – согласилась три-бабушка. – Но, видишь ли, он ранен. Он приполз к нашему берегу в мольбах о помощи.
– Тогда уложим его, три-бабушка.
Три-бабушка приподняла мужчину жилистой рукой, бросила его к изножью кровати. Он не застонал, но прижал к груди ладонь.
– Не смей причинять ей вред, – проговорил он.
– У нашего гостя лихорадка, он в бреду, – покачала головой три-бабушка. – Дадим и ему вина, чтобы он набрался сил и дождался второго гостя.
Дахэ поднесла мужчине чашу, из которой сперва отпила сама.
– Не надо, Дахэ. Я вовсе не хочу пить, и ты не ешь и не пей их угощений. – Он окинул взглядом ее тяжелый живот, что сотрясался от ударов требовательных ножек.
– Видишь, радость какая! – оживилась Дахэ. – Совсем скоро сыночек родится.
– Сын Тугуза, – сказал мужчина, отворачиваясь от вина.
Имя, прозвучавшее в его устах, причинило Дахэ боль. Живот скрутило, дитя замерло. Девушки хором запричитали:
– Что ты, – рассмеялась три-бабушка, – от нашего жениха. Долго он ждал и, наконец, примет сына.