Поставил бутылку рядом с собачкой и открыл косметичку. Там в наборе румян было зеркальце. Гарин глянул на себя. За три месяца он оброс и осунулся. Голова, которую он регулярно брил, обросла вокруг плеши всклокоченными волосами, борода стала поистине ветхозаветной.
– Мафусаил… – пробормотал он, отшвырнул косметичку, глотнул из бутылки и заходил вокруг куч.
Кучи завораживали. Он ходил вокруг этих пяти Эверестов
– Сладкие вершины… гадкие долины… – бормотал он в такт шагам. – Тёмные раввины… спят в бору сыром… чёртовы дубины… полны свежей мглой… н-на, сука!!
Он изо всех сил пнул ногой дурацкую собачку. Она стукнулась о корявую стену, упала и вдруг зашевелилась, подпрыгнула, встала на лапки и побежала, запев песенку на алтайском. Глазки её нашли Гарина, хвостик завилял, и она, смешно семеня короткими ножками, подбежала к доктору, ткнулась большой мордой в его бот и что-то попросила.
Гарин замер от неожиданности.
Собачка тыкалась лохматой мордой в убогий черный бот и о чём-то просила, просила, просила, виляя хвостиком.
Слёзы потекли из глаз Гарина, и он беззвучно разрыдался.
– Нервы… ни к чёрту… – пробормотал он и, рыдая, расхохотался, затряс бородищей, вспомнив этот старый семейный анекдот про господина, пукнувшего в полном лифте и этими словами объяснившего всем свой поступок.
Успокоившись, он вытер глаза, трубно высморкался в найденный платок с бабочками. И швырнул недопитую бутылку в угол. Собачка, потыкавшись носом в бот, снова замерла.
– Ладно. Надо ещё пошарить. Альбинка скоро вернётся.
Он стал перебирать вещи в куче, вытаскивать, осматривать. Они пахли родным, отдалённым миром. Гарин старался не поддаваться этому запаху. Нашёл теннисный мяч. Сунул в дорожную сумку. Перешёл к другой куче, потянул какое-то ветхое одеяло, за ним увязались свитер, трусы, пакет с чем-то недоеденным, прокисшим, зелёный пояс и… с поясом из кучи вытянулся, полез… махровый зелёный халат!
– Нет, да нет же! – зло расхохотался Гарин.
Его халат! Гарин осторожно, как археолог, вытянул его из мешанины чужих вещей. Тяжёлый!! Неужели? Он полез в карман. Да! Всё было на месте: нож, зажигалка и жемчужина, которую он не успел сунуть обратно в мешочек. И бархатный мешочек лежал тут же.
“Ничего не взяли! Им это не нужно? Почему??”
Он раскрыл нож, сверкнувший роскошным лезвием.
“А нож почему не взяли? Железо! А, это не их! Фантастика!”
Он сложил нож, сунул в карман. И беловоронья книга так же благополучно лежала в другом кармане халата.
– Чудо моё!
Он поцеловал железный оклад, сунул книгу в сумку. В халате не оказалось только зажигалки. Гарин кинул пустой халат на кучу и поклонился ему:
– Спасибо тебе, халат!
Он порылся ещё в кучах и вместе с полезными мелочами нашёл вдруг то, что обожгло его идеей, да такой, что, осознав её во всей полноте, он присел на убогий пол. Гарин держал в руках пару коротких лыж-самоходов. На таких перемещались в горах люди, не умеющие ездить на горных лыжах.
“Дамы полнотелые, бюргеры престарелые, детишки-шебуршишки…”
Он надел лыжи на боты, застегнул, кряхтя встал. Нажал на лыжи ступнями. И они поползли по корявому полу! Гарин отклонился назад. Лыжи остановились. Ещё раз попробовал. И ещё.
Лыжи работали. Они были широкие, короткие, меньше метра. И удобные. Очень!
“А что? Если они меня до зимы не отпустят? Болото замёрзнет. И дёрнуть отсюда! Навострить лыжи! А?”
– Отпустят они меня до зимы? – спросил он у собачки.
Большеголовая собачка молчала.
– Ни хрена не отпустят! А зима тут скоро наступит, глазом не моргнёшь.
Он стал совать лыжи в сумку, но те не влезали.
– Чёрт! – засуетился Гарин, но заворочалась дверная задвижка.
– Не судьба… – Гарин бросил лыжи на кучу. – Ладно, доктор, пойдём водой …
Заскрипели лубяные петли, дверь отворилась. Вошла Альбина, подошла вплотную, глянула сапфировыми глазками:
– Нашёл что?
– Полезное для лечения. Много! – Гарин застегнул сумку и потряс ею.
– Идти! – Она повернулась.
Гарин двинулся за ней.