Бедная мама! Она была страшно бледной, губы ее посинели, а голова клонилась к подушке. Она уже не страдала и не чувствовала наших поцелуев, обжигавших ее бедные руки; ее неподвижный взгляд был прикован к г-ну де Коэорну; казалось, что она подсчитывает каждую из его слезинок, чтобы насобирать из них сокровище, подобающее вечности.
В какой-то миг она вспомнила о нас, подозвала Антонину, несколько минут прижимала ее к сердцу, затем медленно провела рукой по моим волосам, отстранила их от моего лица и, измерив ангельским взглядом всю глубину моей скорби, сказала мне: «Бедное дитя, я любила тебя!..»
Исполненная благодарности и тревоги, я покрывала ее поцелуями, но сердце мое разрывалось в рыданиях; меня пришлось вырвать из ее объятий, но я спряталась за шторами!.. Ее голова склонилась к голове Эжена; мама говорила с ним глазами и душой; казалось, она черпала силы в его отчаянии; наша скорбь делала ей больно, его скорбь препятствовала ее страданиям…
Так прошло несколько часов.
Забрезжил рассвет; внезапно Эжен вскрикнул: она покинула нас!..»[22]
Продолжим наш рассказ. Столько раз доводилось слышать, будто несчастная женщина была воплощением лживости, что я не могу не повторить вслед за Мари те крики боли, какие подделать невозможно:
«Проведя весь день в тех жутких тревогах, какие вносят беспорядок в мысли и заставляют нас ощущать своего рода внутреннее безумие, я уже не могла побороть навязчивую мысль, овладевшую мною и преследовавшую меня: у меня возникло желание в последний раз увидеть маму…Я осторожно положила на кровать Антонину, которая, обессилев от горя, уснула в моих объятиях, и незаметно проскользнула в спальню мамы!..
Господи! Сколь же понятно твое могущество в смерти!..
Когда я снова увидела маму, она была уже настолько божественно прекрасна в своем бессмертии, что слезы мои мгновенно высохли, и я опустилась на колени подле ее постели, будто перед святой. Я пришла молиться за нее, но, увидев ее, стала просить ее молиться за нас.
«Мама, — говорила я ей, — прости меня! Я недостаточно боготворила тебя, пока ты была жива. Загляни в мое сердце, ты видишь, как оно страдает? Прости меня, моя бедная мама, мой ангел-хранитель!..»
Я хотела срезать прядь ее волос, но не осмелилась: в моих глазах она была неприкосновенной святыней. Тогда я решила в последний раз поцеловать ее в лоб; этот поцелуй заледенил во мне жизнь, заледенив перед тем мои губы.
Меня пришлось отнести в мою спальню».[23]
Заметим, что то, чем мы занимаемся сегодня, это своего рода посмертное анатомическое исследование несчастной Мари Каппель, отчасти похожее на вскрытие тела г-на Лафаржа, проведенное врачами.
И дойдя до середины этого исследования, мы говорим:
«Сердце было здоровым, болен был лишь мозг».