На переднем плане перед полуразрушенным домом восседает Богоматерь, показывающая младенца волхвам, облаченным в роскошные одежды. Там же присутствует не поддающийся идентификации персонаж: некто в красной мантии и в венце. Историки давно спорят о том, кто он, и от ответа на этот вопрос зависит смысл, который автор придал всему триптиху. Некоторые исследователи, в их числе известный историк искусства Эрнест Гомбрих, считают, что это Ирод, стремящийся убить младенца Иисуса, другие полагают, что это Антихрист, а в глубине хижины прячутся его слуги, клевреты. Таким образом, изображая первое пришествие Христа, Босх как бы перебросил мост к последним временам, когда, по многим средневековым преданиям, случится финальная битва между христианской Церковью и силами тьмы под предводительством Антихриста. Были и другие, более неправдоподобные версии: первый человек Адам, прорицатель Валаама, еретик, Сатурн из астрологической символики или персонификация низшего из металлов – свинца – из алхимической символики. Однако убедительнее две другие версии. Как бы то ни было, ясно одно: этот человек связан с силами зла, о чем свидетельствует вышивка на зеленой ленте, свисающей у него из-под плаща: на ней изображены странные существа, похожие на жаб, а жабы – существа нечистые и олицетворяющие силы тьмы. На правой ноге этого странного человека – рана, заключенная в стеклянный сосуд. В ней часто видят указание на проказу, сифилис или другие кожные недуги. Но дело, конечно, не в самой болезни, а в представлении о язвах как о Божьей каре и разложении плоти как свидетельстве разложения души. На левой створке триптиха изображен персонаж, сидящий на вязанке хвороста под дырявой крышей: он сушит вещи над огнем. Вероятно, это Святой Иосиф, занятый просушиванием пеленок младенца Христа. Над разваливающимися воротами кувыркается жаба, что указывает на то, что место это иноверное и нечистое.
Картина Босха немного опередила книгу, которая сделала имя автора, писателя и юриста, «доктора обоих прав» Себастьяна Бранта знаменитым далеко за пределами Страсбурга и Базеля – двух городов, где прошла его жизнь. Именно в Базеле, испытавшем в XV веке вслед за экономическим также и духовный подъем (в 1460 году был открыт университет, получивший привилегии от папы римского Пия II; активно развивалось книгопечатание), в 1494 году вышло первое издание «Корабля дураков» («Narrenschiff»). Ни мотив дурака, ни образ корабля не были чем-то новым: первый в Средние века был синонимом поврежденного в уме (с XII века «дураков», в том числе мнимых, держали при княжеских дворах для развлечения), второй напоминал о народных праздниках, карнавальных играх и масленичных гуляньях. Стихотворная сатира Бранта – блестящая компиляция материала, рассеянного в бесчисленных духовных и светских сочинениях морализаторского содержания. Текст отвечает традиционной христианской морали: глупость – это не заблуждение, а грех, удаление от Бога и его заповедей. Став «зерцалом» многообразнейшей и всеобщей человеческой глупости, книга положила конец жанру средневековой «сословной сатиры». Ее новизна заключалась в бодрящей, живой авторской интонации, исполненной оптимизма и гуманистической идеи улучшения мира. Согласно Бранту, грешник-глупец, который откажется от своей суетности, вернет себе возможность вечного спасения. Автор сознательно использовал прием имитации фольклорного жанра, оживив текст множеством остроумных речевых оборотов. Успех «Кораблю дураков» обеспечили и иллюстрации, с самого начала, видимо, предусмотренные автором – Себастьяном Брантом.
Картина была верхней частью створки триптиха, нижним фрагментом которой ныне считается «Аллегория чревоугодия и любострастия». Монах и монахиня с воодушевлением распевают песни (скрытый намек на упадок церковных нравов), не ведая, что Корабль Церкви превратился в свой антипод – Корабль Зла, без руля и ветрил влекущий души в Ад. Во времена Босха «мудрость» понималась как добродетель, праведность и набожность; «глупость» была синонимом порока, греха и безбожия – фигура дурака с бубенчиками на одежде и с маской на шесте, сидящего особняком, здесь, безусловно, знаковая. Картину, язвительно повествующую о моральной распущенности духовенства и мирян, считали и зашифрованными алхимическими знаками, и вариацией на тему масленичного «рая пьяниц» – «корабля святого Рёйнерта», на что намекают чаши с вином и перевернутый кувшин; ее трактовали и как пессимистический взгляд на абсурдность жизни, и как астрологический образ человечества, управляемого Луной, – безвольного и неразумного. Грех любострастия также символизируют традиционные атрибуты – блюдо с вишнями и висящий за бортом металлический кувшин с вином.
Грех чревоугодия недвусмысленно представлен персонажами веселой пирушки, один из которых тянется к жареной птице, привязанной к мачте; другой в приступе рвоты перевесился за борт, а третий гребет гигантским черпаком как веслом.