Начало стремительному наступлению идеологии на последние оазисы науки - А. В. Гордон образно именует этот процесс «великой перековкой» - положило «академическое дело». Идеологическое прикрытие репрессиям советских карательных органов против ученых дореволюционной формации обеспечила кампания изобличения историками-марксистами «буржуазных ученых». Она привела не только к вытеснению иных, отличных от марксистского канона интерпретаций истории (в частности, и не в последнюю очередь истории Французской революции), но и к «кристаллизации» самого канона. Если ранее в его рамках еще допускалось некоторое, хотя и умеренное, различие взглядов, то одной из основных, по мнению Гордона, целей идеологической кампании начала 1930-х гг. «было утвердить дисциплину единомыслия, выучить научные кадры советской формации мыслить по - партийному» (Гордон А. В. С. 73). Характерно, что в указанный период отечественная историография Французской революции потеряла не только последних мэтров «русской школы» - Н. И. Кареева и Е. В. Тарле (он вернется в науку лишь несколько лет спустя), но и таких, пожалуй, наиболее оригинальных историков из когорты марксистов, как Я. В. Старосельский и Я. М. Захер[509]
. В ходе этой кампании, отмечает Гордон, «были обозначены установочные пределы для исследовательской мысли. На смену более или менее свободным поискам и плюрализму подходов, в большей степени потенциальному, чем реальному, утверждалась «генеральная линия». <...> Возникало соответственно явление вброса методологической установки извне в качестве окончательного (на данный политический момент) решения исторической проблемы и разрешения историографических расхождений. <...> Историки приучались мыслить в установочных категориях “как надо”» (Гордон А. В. С. 82 - 83).Одним из важнейших результатов «великой перековки» стало, по мнению автора книги, утверждение в исторической науке специфической «культуры партийности». «Партийность в этом смысле означала самоидентификацию ученых с политическим сообществом, подразумевавшую абсолютное подчинение установленным им и в нем нормам. В узком смысле это означало распространение на ученых (независимо от наличия партбилета) той специфической дисциплины, что отличала большевистскую организацию и закрепилась в структуре политического образования. <...> Вся система знания восприняла различные структурообразующие принципы правящей партии - строгую иерархичность (в частности, образование «штаба науки»), корпоративную замкнутость, тяготение к единомыслию в виде монополии одной теории, одной школы, одного лидера» (Гордон А. В. С. 101 - 102).
Подробный анализ различных аспектов этой культуры партийности и ее проявлений в исторической науке занимает значительную часть монографии А. В. Гордона и является, на мой взгляд, одним из ее очевидных достоинств. Точные формулировки, яркие образы, тонкие наблюдения - все это хочется цитировать вновь и вновь. Впрочем, пересказывать чужую книгу - дело неблагодарное, лучше отослать читателя к первоисточнику. Ограничусь лишь тем, что приведу авторскую характеристику того нового типа научных работников, который получил распространение после «великой перековки»: «Культура партийности формировала особый тип людей науки, ставивших во главе угла ту или иную предписанную, усвоенную и нередко выстраданную идеологическую позицию. Как бы она ни менялась, ее смыслом в каждый данный момент оставалась исключительность, не допускавшая альтернатив» (Гордон А. В. С. 117).
Мне кажется, автор не случайно использовал здесь словосочетание «люди науки», избегая (возможно, подсознательно) термина «ученые», потому что собственно с учеными - теми, кто находится в