Отец и мачеха Мери, а также несчастная Харриет, уверенная в том, что «эта хитрая бестия» знала, чем увлечь ее «глупенького умницу» – «страдания, тирания, таинственные свидания на кладбище», – предприняли все возможное и невозможное, чтобы разлучить влюбленных. Похудевшая, заплаканная Харриет явилась на Скиннет-стрит и умоляла Мери не напоминать о себе ее мужу. Мери почувствовала свою вину и приняла твердое решение не писать Шелли, не отвечать на его записки, не выходить без особой надобности из дому, чтобы не встретиться и не потерять самообладание. Ее готовность пожертвовать собой ради справедливости была естественна для дочери Мери Уолстонкрафт и Уильяма Годвина, для того воспитания, которое дал ей отец. В результате не только Годвин, но и сама Мери отказала Перси от дома. Но ничто не могло остановить обезумевшего поэта. Как вспоминал один из его друзей, «ничто, доселе прочитанное мною, не могло дать представления о такой внезапной, неистовой, непреодолимой страсти, как та, что охватила Шелли. Его глаза были налиты кровью, волосы всклокочены, одежда в беспорядке. Разговаривая со мной, он указал на бутылку с опием – “Я теперь никогда не расстаюсь с ней”. Однажды в полночь в двери к Годвину постучали, и посыльный сообщил, что Шелли отравился. Отец и мачеха Мери спешно явились на место происшествия. Там уже был врач. Супруги наняли сиделку. Харриет, беременная в это время, болела и лежала в доме своего отца. Узнав о несчастье, испуганная Мери отправила Шелли письмо, и с этого дня между ними возобновилась переписка. Шелли поправлялся быстро, быстрее, чем предполагали. Регулярная связь осуществлялась через служителя книжной лавки Годвина. С ним же Шелли отправил томик своей первой поэмы «Королева Мэб», которая была посвящена Харриет, но под напечатанным посвящением Перси подписал: «Граф Слобендорф был готов жениться на женщине, которую привлекло его богатство, но она оказалась так эгоистична, что покинула его в тюрьме». Аллегория была ясна – в воспаленном сознании Шелли чувство вины перед Харриет сменилось твердым убеждением в ее вине перед ним: «Она уже давно влюблена в майора Райена, он отвечает взаимностью, их связь очевидна».
На полях этого томика рукой Мери написано: «Эта книга священна для меня, и так как ни одно живое существо не заглянет в нее, я могу писать здесь все с полной откровенностью. Но что я напишу? Что я невыразимо люблю автора, и что судьба разлучает меня с ним. Любовь обручила нас, но я не могу принадлежать ему, как не могу принадлежать никому другому».
Как только Перси окреп и смог выходить из дома, тайная переписка сменилась тайными свиданиями: где-нибудь в саду, в парке или на улице. Шелли уверял Мери, что Харриет не достойна жалости, она изменяет ему, «ей не надо от меня ничего, кроме денег. Я сделаю распоряжение, чтобы большая часть моего годового содержания поступала ей». Наконец Мери позволила себя убедить; почему, собственно, она должна верить этой чужой женщине, которая не смогла сделать счастливым такого человека, почему ей не поверить Ему – единственному, любимому? Решение было принято – бежать, бежать как можно скорее. Куда? Конечно, во Францию.
Карета была заказана на 4 часа утра 27 июля. Сопровождать их решила Джейн Клермонт, дочь мачехи Мери, которая с этого дня начала называть себя новым именем Клер. Она тоже решила освободиться от семейного гнета. Все трое волновались, опасаясь преследования миссис Годвин, и не напрасно… Наконец беглецы погрузились на пакетбот, который в 17 часов вечера отплыл из Дуврского порта. И белые береговые скалы родного Сассекса медленно исчезли из вида. Спустя час неожиданно разыгралась такая буря, что даже матросы начали волноваться. Шелли заботливо уложил Мери на скамейку и сам сел рядом. Его колени служили ей изголовьем. Мери с трудом переносила качку, Ла-Манш не утихал всю ночь. Но суденышко благополучно добралось до Кале. «Мери, – воскликнул Перси, – смотри, солнце встает над Францией!»
Шелли вспоминал: «Мы прошли по песку в гостиницу, где нам отвели номер. Вечером появился капитан пакетбота и сообщил, что приехала какая-то тучная дама и сказала, будто бы я сбежал с ее дочерью». Это была миссис Годвин.
Конечно, она отправилась через Ла-Манш не для того, чтобы догнать Мери, а с целью вернуть свою 16-летнюю Джейн (Клер). Мери и Шелли не удерживали ее, но Клер после целой ночи материнских уговоров категорически отказалась возвращаться домой. Миссис Годвин удалилась, не произнеся больше ни слова.
На следующее утро, преисполненные воодушевления и веселого бесстрашия перед ожидавшими их трудностями, они отправились в путь. 2 августа прибыли в Париж. В дневнике, который они вели ежедневно, Шелли написал: «Сегодня мы с Мери перебирали сундучок с ее бумагами. Там хранятся ее сочинения, письма отца, друзей и мои письма. Вечером пошли гулять в Тюильри… Вернулись поздно и не могли заснуть от ощущения счастья».