Итак, Мери послала в мир свое жуткое детище. Она питает к нему своеобразную нежность, ибо оно родилось в счастливые дни, когда всю полноту горя ей еще только предстояло испытать. Испытание это не заставило себя ждать. 9 октября Мери записывает в дневнике: «Прибыло очень тревожное письмо от Фанни[99]
. Шелли немедленно выезжает в Бристоль». Того же 9 октября Фанни ушла из дома, уехала из Лондона в Бристоль, а оттуда в Суонси, где сняла номер в гостинице. Утром у ее постели нашли пузырек из-под опиума и предсмертную записку: «Я давно решила, что лучшее из всего мне доступного – это оборвать жизнь существа, несчастного с самого рождения, чьи дни были лишь цепью огорчений для тех, кто, не щадя здоровья, желал способствовать его благополучию. Возможно, что известие о моей кончине доставит вам страдания вначале, но скоро вам дано будет утешиться забвением того, что среди вас было когда-то такое существо, как…» Подпись свою она зачеркнула, должно быть, не желая предавать огласке имя Годвина. Потрясенные Шелли в первые дни не находили себе места от укоров совести и попрекали себя тем, что так мало думали и заботились о ней. Годвины постарались замять дело, чтобы уберечь свою репутацию от публичного скандала; пришлось сочинить такую версию: Фанни умерла от болезни у теток в Ирландии. Фанни действительно надеялась учительствовать в школе своих родных теток – сестер Мери Уолстонкрафт, но надежды разбились об их ханжество. Они отказали ей под предлогом, что на нее бросает тень безнравственное поведение родной сестры.В декабре жизнь Шелли начала входить в свою колею: они вернулись к чтению, сочинительству. Мери дописала четвертую – как оказалось, очень длинную – главу Франкенштейна. Из-за беременности Клер до ее родов семье пришлось жить не в Лондоне, а в Бате – там было проще скрывать предстоящее событие. Перси часто бывал у Пикока в Марло. Там он познакомился с издателем «Экзаминера» Ли Хентом, который проявил интерес к стихам Шелли, что весьма окрылило поэта.
Не прошло и двух месяцев, как последовал новый удар: Харриет покончила с собой. Ее тело обнаружили в небольшой речке Серпантин, пересекающей Гайд-парк. Обезумевший от ужаса Шелли ринулся в Лондон. Помимо всего прочего, он хотел сразу же забрать детей – Ианту и Чарльза – и привезти их к Мери. Но в первом же письме из Лондона сообщил, что семья Харриет собирается лишить его родительских прав. Адвокаты не вселяли особых надежд, единственный их совет – как можно скорее обвенчаться с Мери. Она отнюдь не горела желанием выходить замуж, но согласилась, так сказать, для пользы дела, чтобы Шелли выиграл процесс.
«Я никогда так не желала принять в нашем доме твоих чудных деток, которых я люблю всем сердцем, и очень хотела бы, чтобы у моего Уильяма были и братец, и сестрица, и чтобы он утратил положение старшего, и за столом ему подавали бы третьим, и все было бы точно так, как в тех внушениях, которые так любит ему делать тетя Клер».
30 декабря 1816 года Мери и Перси обвенчались в церкви св. Милдред на Бред-стрит, куда их сопровождало семейство Годвина.
Философа сломил опыт второго супружества. Отупляющий семейный гнет разрушил его духовное зрение, а постоянное безденежье измучило так сильно, что он стал искать в деньгах не средство, а саму истину, поиску которой он посвятил столько размышлений, трудов, книг, статей.
Молодых супругов не обмануло дружелюбие Годвина, появившееся после церковного обряда, возымевшего, по замечанию Шелли, прямо-таки магическое действие. Они держались в стороне от мрачной Скиннер-стрит, но материально помогать Годвину Шелли продолжал неукоснительно.
Отношения с Годвином были не главной заботой семьи. У Мери появился вкус к материнству. Она боготворила своего годовалого Уильяма. Ей нравится жить среди детей, она помогает Клер в уходе за новорожденной Альбой (в 1818 году имя девочки изменили на Аллегру).
Мери продолжает надеяться, что двое старших детей Шелли тоже войдут в их семью, надеется со всей искренностью и ради Шелли, и ради самой себя. Она уже видит себя матерью большого многодетного семейства.
21 января, когда Шелли ожидало решение Большого канцлерского суда по делу об удовлетворении отцовских прав, Мери, томимая дурными предчувствиями, записала в дневнике: «Сегодня день рождения Уильяма. Сколько всего произошло за этот быстро промелькнувший год, да будет новый более мирным, и пусть счастливая звезда моего Уильяма подействует благотворно на решение суда». Шелли из-за затянувшейся процедуры оставался в Лондоне много дольше предполагаемого.
В начале 1817 года лорд-канцлер вынес решение не в пользу Шелли, который был обвинен в аморальном образе жизни и сочтен неподходящим попечителем своих детей. Их отправили в Кент, в семью священника. Позднее Мери запишет: «Никакими словами не передать его горе, когда от него оторвали детей».