Другие перестали тянуть, загомонили оживленно. Я понял, они ожидают первых косяков скумбрии, что «чешет брюхо о румынский берег». Похоже, татарин был прав: рыба, пытавшаяся перескочить через невод, вся была с покусанными спинами, а это значило, что хищная луфарь появилась в наших водах и гонит к берегу, более мелкую рыбу. Для конца августа это казалось необычным, но рыбаки знавали и такие годы, когда рыба появлялась даже к концу июля.
— Мута-а! — крикнул рыбак, стоявший по колени в воде. — Ракия идет!
Мута — штанины его были закатаны до колен, на голове алел красный платок, — отпустив веревку, побрел к берегу. Навстречу ему шла худенькая женщина с узелком в одной руке, и бутылкой — в другой. Они встретились посреди пляжа. Мута принял из рук женщины бутылку, отнес своим товарищам, а сам вернулся.
— Вчера вечером Колю приходил, говорит, в воскресенье вы идете в море. Мотор у лодки вроде готов, — сообщила женщина.
— Ладно, — сказал Мута, взял у нее узелок и поставил у своих ног. — На автобусе приехала?
— На автобусе.
Мгновение они смотрели друг на друга, а потом молча направились к раздевалке.
Бутылка с ракией пошла по рукам, пока не достигла того рыбака, который стоял по грудь в воде. Он отпил, как мне показалось, больше других и вернул бутылку.
— Эй вы, оставьте и Муте! — сказал кто-то.
Последний в цепочке поднял бутылку, собираясь хлебнуть, однако раздумал и воткнул ее в песок. Когда Мута и его жена вышли из раздевалки, рыбаки подтащили невод совсем близко к берегу. Мута, на ходу допив остатки ракии, тоже принялся тянуть веревку, а жена его стала быстро подниматься к асфальту, чтобы сесть на автобус до города. Чайки закружились над головами рыбаков, раскричались весело, как дети. Невод был полон скумбрии.
Ангел или Маленькие иеремиевцы
[16]…и плачет по-французски.
Днем, когда я прилег отдохнуть после обеда, мне вдруг показалось, что в соседнем номере кто-то есть. Я не ошибся, вскоре по матовому стеклу балконной перегородки скользнула неясная тень ребенка. Он подошел к перилам — верно, чтобы взглянуть на море. Потом из комнаты донесся голос матери. Слов нельзя было разобрать. Только когда она приблизилась к балкону, я услыхал совсем ясно:
— Ангел, что тебе говорят!
Она сказала это тем «полифоническим» голосом, в котором слышатся едва сдерживаемые досада, злость и вообще все чувства, естественные для человека, который в августе, в разгар сезона, весь день промаялся в переполненном поезде.
Ребенок пробурчал в ответ что-то невнятное, вроде: «Да ну тебя, мама…» — и даже не обернулся. Мать повторила свое требование, на этот раз по слогам:
— Ан-гел, иди сей-час же, не то я тебя накажу!
Мальчик вернулся в комнату, и тут же раздался ленивый, бесстрастный, сиплый рев, что называется — рев вполголоса. Так плачут избалованные дети, когда сами не знают, чего хотят. Спустя немного рев повторился, и мать перешла на угрожающий шепот. Моя неврастеничная персона не выдержала, я вскочил с кровати и стал проклинать судьбу. Еще два дня тому назад, когда я скитался от гостиницы к гостинице и везде мне отказывали с чисто нашенским, отечественным равнодушием, я готов был согласиться на любую халупу или палатку, была бы крыша над головой; но теперь, после того как я провел два дня в тишине и уюте (гостиница почти целиком была занята немецкими туристами), от моей плебейской скромности не осталось и следа. Больше того, была бы моя власть, я бы вывесил на дверях гостиницы табличку: «Детей до 15 лет не принимаем».
Тем не менее я постарался себя убедить, что ребенок просто заупрямился и не желает выполнять элементарных требований матери: скажем, вымыться или прилечь отдохнуть после дальней дороги. Первое показалось мне более вероятным, потому что у нас матерям приходится заставлять мыть руки и шею даже великовозрастных юнцов, уже бегающих на свидания.
На другой день во время тихого часа сиплый рев в сопровождении «полифонического» шепота повторился, и я уже имел полное основание написать «предостерегающую» записку — разумеется, в корректной форме — и сунуть ее под дверь. Но, подумав, я решил, что смешно прибегать к эпистолярному способу информации, лучше сказать прямо в глаза, по-товарищески, как и полагается современному человеку.