Я перед рощей дубовой,замок затих, и свечу поставила матьперед ликом у Виленской брамы,над рекой неслись паруса,ястреб пронесся в дыму,над синевой,алый вечер за ним пришел.Дни прошли в городах,дни прошли на дорогах,горный обвал по имени Крым,перед морем дорожная пыль поднималась,повозка катилась в степях Аккермана.Я свыкаюсь со счастьем,я думаю: это легко,я думаю, голос мой крепнет,я ливень пью,головой прислоняюсь к стенам Парижа,небо я пью как уста, и я вижуястреба, взнесенного ветромнад рощей дубовой, рекавьется внизу, на равнине,а там, в вышине,в предрассветных сумеркахнад лесами, над селами —день, пылающий гневом,мятеж.Я приду, утомленболтовней и напевом шарманки,но в ушах все звучатпризывы этюда,я привстану над пропастью,я жадно буду ловить зовы и звукидрожащим алчущим ртом,я скажу: это легко.Перевод Е. Витковского.
БАХ
Городская свирель —сей муж своенравный, со шпагой,как с мелодией сентиментальной(и представьте себе,человек деловой, с головой),детской радости полныйтам, где плещет волна, там, где времякак живая вода.Оттого с ним и дружати нагой Иордан,и беременный небомЕвфрат.Нет, ему не забытьбиенье залива морскогои того, кто незримоступал за огнем уходящим,окликая планеты,задыхаясь в древней тоске[8].И порой, то ли в Кётене,где блещет придворная музыка,то ли в Лейпциге(роскошь бюргеров, великолепье) —приближается звук,возникает то самое — вновь.Под конецон не слышит ужеликованья вешнего Троицыв трубном пении меди(до которой — 16 футов).Только юные флейтыбегут перед ним, танцуя,когда он, утомленный,нотные бросив тетради,покидает свой дом старомодный,чуя ветер летучий, ужене узнавая земли.Перевод В. Леванского.
ВРЕМЯ ЩУК
Корни,ясеня корни,держите меня,я — камень в прожилках,я падаю камнемиз земного пространства,задетый ласточкиным крылом.Ласточка, белогрудка, летипо туманной тропе.Я выхватилгорькую щуку со дна,о камень ударил ее.Пока не поблекла зелень,репейникомя останавливал кровь.Скорей уноси меня,лодка.Высота посветлела.Дерево птичьих криковраскрывает глаза.Перевод Георгия Ашкинадзе.