— Осенью, когда вступлю в партию, — и, чувствуя, что нездешний человек не понимает, добавил: — За партийного жену отдадут даром, без калыма. Логично, да?
— Мудро, — похвалил Арехин, и тут же сменил тему:
— Где лошади?
Действительно, коновязь была свободной.
— Лошадей в конюшню увели. Отдохнут немного, и в патруль.
Постовой поспешил распахнуть ворота, и во двор, тихо урча мотором, въехал автомобиль цвета глубокого неба.
— Вот и Баранович, — сказал старший милиционер.
Шофер лихо соскочил на землю — молодой, едва ли за двадцать, что ж не скакать.
— Казимир Баранович прибыл в распоряжение начальника особой следственно-розыскной группы — лихо, не без молодцеватости доложил он, приставив два пальца к кожаному шлёму.
— Вольно, пилот, — сказал Арехин. — Называть меня так длинно — только время тратить. Что порой чревато.
— Как же к вам обращаться, товарищ начальник особой следственно-розыскной группы? — поинтересовался и старший милиционер.
— Шеф, что означает — начальник. Или командор, сиречь — подполковник прежних времен.
— Шеф! — выбрал пилот.
— Командор — мгновение спустя сказал старший милиционер. — Командор повнушительнее будет. И с поваром не спутают.
— Пусть только попробуют спутать! — Баранович хлопнул по кобуре маузера.
Подчинённые явно испытывали границы дозволенного.
— Разговорчики! — сказал Арехин негромко. — Обращаться будете — товарищ командор, в боевой обстановке — шеф. Пилот, сколько бензина на борту?
— Полный бак, товарищ командир.
— Аслюкаев! Ваше место рядом с пилотом. Обеспечиваете беспрепятственный проезд. Я сяду сзади. Курс — клиника Ленина. Приказ ясен?
— Так точно, — ответили милиционер и пилот, и поспешили в автомобиль.
Арехин же прежде обошёл его пару раз. Приглядеться. Примериться.
Ситроен, тип «А». На вид отлично сохранился. Нет пулевых отметин, ни явных, ни скрытых. Хорошо бы и дальше не было. Затем он встал на подножку, открыл дверцу.
Сидение если и было пыльным, то едва-едва. Он пригнулся, стараясь не задеть тент, сел, устроился поудобнее. На мгновение показалось, будто он в Париже, и таксомотор повезёт его ну хотя бы на набережную Сены. Нет, ерунда. Тут гораздо приятнее, нежели в Париже, и он знал дюжину парижан, которые с удовольствием переместились бы на лето сюда, попить кизлярки и нарзана, посмотреть на горы, просто отключиться от каждодневной гонки в беличьем колесе.
— Разрешите начать движение? — спросил Баранович.
— Разрешаю, — сказал Арехин тоном бывалого солдафона, которого хлебом не корми — дай помуштровать подчинённых.
Выехав за ворота, Баранович дал волю автомобилю: он ехал по принципу «кто не спрятался — я не виноват». Обыватели, впрочем, не обижались, напротив, приветствовали автомобиль, словно он был вишенкой на торте.
— По городу ехать не быстрее пятнадцати километров в час! — громко, чтобы перебить мотор, приказал Арехин.
— Слушаюсь, товарищ командир, — и пилот сбавил ход втрое.
И на этой скорости добрались они до клиники имени Ленина менее, чем в четверть часа.
Баранович посигналил, и ворота распахнулись.
Они въехали во двор.
Их ждали: представительный доктор и две сестры милосердия. Слишком много для обыкновенного визита.
— Вы приехали? Наконец-то, наконец-то, — торопливо говорил доктор, всем видом показывая, как он устал ждать.
— А чем больной вас беспокоит? — спросил Арехин.
— В том-то и дело, что он не больной. На нём воду возить можно, нарзан. Большими бочками. Рвётся домой. Пустите, говорит, меня дело ждёт, некогда мне прохлаждаться. Нас настоятельно попросили держать его до вашего приезда, и мы, конечно, не против, но вдруг он буянить станет? У нас заведение гражданское, мы силу применять не имеем права, да и нет у нас силы. А больные здесь люди заслуженные, с надорванными сердцами, им покой требуется, тишина, уют. Так что забирайте вашего э-э-э… Лачанова по возможности быстрее.
— Забрать нетрудно, но… Простите, как вас зовут?
— Борис Леонидович Берг. Главный врач этого учреждения.
— Борис Леонидович, каково состояние гражданина Лачанова?
— Могу вас уверить, что он здоров. Прекрасное сердце, чистые легкие, острое зрение… Наблюдается, правда, избыточная активность моторных рефлексов, но, вероятно, это следствие перевозбуждения. Я считаю, что можно ограничиться применением бромистого кали.
— Вы лично осматривали Лачанова?
— Разумеется! Я и моя ассистентка, Вероника Петровна, молодой, но способный врач.
— Чудесно. Вы можете предоставить письменное заключение о состоянии Лачанова?
— Да, его переписывает набело Вероника. Мой почерк, знаете ли…
— Как долго она будет переписывать?
— Совсем недолго. Анюта, пойди, посмотри, готово ли.
— Мы сходим вместе — сказал Арехин. — Нет, вы не беспокойтесь. У меня с Вероникой Петровной разговор конфиденциальный.
— Но я должен…
— Вы должны всемерно содействовать следствию. Проводите пока нашего сотрудника к гражданину Лачанову, — и, не дожидаясь ответа, Арехин пошёл за безмолвной Анютой.